На том краю темноты

Глава 8

Сумерки уже густыми чернилами заливали небо, когда первые тяжелые капли разбились о сухую землю. Спустя минуту начался ливень — холодный, злой, не оставляющий шансов остаться сухой.

Пришлось подниматься с земли. Ноги онемели, а колено застыло в одном положении, отзываясь на каждую попытку шевельнуться резким током. Ортез превратился в неподъемную, ледяную гирю, а рукоятка костыля стала скользкой от воды и грязи. С трудом восстановив равновесие, я двинулась вперед, едва удерживаясь, чтобы не соскользнуть обратно в мокрую траву.

Дорога назад казалась бесконечной. Промокшая насквозь куртка потяжелела вдвое, липкая ткань неприятно холодила кожу, но внутри было еще холоднее. Там царила та самая пустота, что приходит, когда выплачешь всё до последней капли.

Я шла по обочине, прихрамывая и мучительно медленно переставляя костыль, который то и дело проваливался в размокший грунт. Каждый шаг требовал колоссальных усилий, плечо уже ныло от постоянного упора, а пальцы, сжимающие металлическую опору, почти не сгибались от холода.

В какой-то момент сквозь плотную пелену дождя меня ослепил резкий свет фар. Машина затормозила у самого края дороги, обдав мои и без того мокрые джинсы волной из лужи. Я пошатнулась, едва не выронив костыль,

Дверь распахнулась. Из салона, пахнущего кожей и теплом, вышел Роуэн. На нём была одна рубашка, быстро намокшая под ливнем. Он стоял, глядя на меня через стену воды, и его лицо казалось высеченным из камня.

— Ты с ума сошла? — его голос перекрыл шум ливня. В нем не было сочувствия, только холодная, колючая ярость. — Лори с ног сбилась. Телефоны для чего придумали?

Я остановилась, тяжело дыша. Вода затекала в глаза, жгла щеки, но я упрямо вздернула подбородок.

— Я не просила меня искать, — выплюнула я, чувствуя, как челюсть сводит от холода. — Поезжай куда ехал. Я дойду сама.

— Дойдешь? — он сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Теперь я видела, как потемнели его глаза. — Ты едва ногу волочишь. Садись в машину. Живо.

Он протянул руку, чтобы взять меня за локоть, но я дернулась в сторону, чуть не потеряв равновесие.

Кажется мой жест, немного ошарашил его.

— Не трогай меня! — сорвалась я. — Хватит строить из себя героя. Тебе не идет. Два года назад тебя не сильно волновало, где я и как я дышу. Что изменилось теперь? Совесть замучила? Так поздно. Слишком поздно для твоих спасательных операций.

Он замер. На секунду мне показалось, что я пробила его броню, что он сейчас сорвется, накричит или... уедет. Его пальцы сжались в кулаки, а капли дождя стекали по волевому подбородку, замирая на губах.

— Садись. В машину, — повторил он тише, и от этого тона по спине пробежали мурашки. Это был голос человека, который находится на пределе, но держится за последние крохи самообладания.

— Кэрри, я не буду повторять. Либо ты садишься сама, либо я закину тебя туда силой. Выбирай.

— Я не сяду в твою машину, даже можешь не надеяться, — с презрением отрезала я.

Он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила, хотя каждое движение отдавалось болью в колене

— Не зли меня! — его рык прошелся по мне волной, от которой у меня замерло сердце.

Мы стояли друг против друга — два мокрых, злых призрака посреди пустой дороги. Между нами искрило так, что, казалось, капли дождя должны были превращаться в пар, едва касаясь нас.

— Мне плевать, — прошептала я, но это прозвучало жалко, потому что зубы предательски стучали.

Я сделала паузу, ожидая, что он взорвется. Ждала, что он начнет оправдываться или кричать в ответ. Но Роуэн лишь крепче сжал челюсти. Его лицо осталось абсолютно непроницаемым, только желваки на скулах едва заметно дрогнули.

— Твоя проблема, Кэрри, в том, что ты придаешь моему присутствию слишком много значения, — его голос был тихим, ровным и пугающе спокойным. —

Он сделал шаг ко мне, игнорируя потоки ледяной воды, заливавшие его лицо.

— Я здесь не для того, чтобы покупать твое прощение. Мне оно не нужно. Я здесь потому, что Лори попросила меня тебя найти. Если бы ни она, я бы даже пальцем не шевельнул.

Этот тон — равнодушный, почти скучающий — ударил меня больнее, чем любая ярость. Он лишил меня права на мой гнев. Сделав меня просто «досадным поручением».

— Так что расслабься. Не ищи в моих действиях того, чего там никогда не было. Мне не нужны ни твоя благодарность, ни твоя ненависть. Постарайся просто не залить мне салон водой. И сядь уже, чёрт побери, в машину. Живо, — повторил он, и его голос начал наливаться гневом.

Я посмотрела на распахнутую дверь, из которой веяло теплом. Там было спасение. Там было сухо. Но там был он. И цена за этот комфорт была для меня слишком высока — признать, что я всё еще слабая, а он всё еще может меня спасать.

Я сделала шаг назад, в самую глубокую лужу.

— Нет, — мой голос не дрогнул, несмотря на то, что зубы стучали. — Проваливай, Роуэн. Домой или в свою Канаду. Куда угодно. Сделай то, что у тебя получается лучше всего: притворись, что меня не существует.

Я развернулась и, хромая сильнее прежнего, двигаясь вперед по обочине. Каждый шаг отзывался вспышкой боли в колене, тяжелый мокрый ортез натирал кожу, но я чувствовала странное, ядовитое удовлетворение. Теперь была его очередь стоять под дождем и смотреть мне в спину.

— Кэрри! — он выкрикнул моё имя, и в этом крике на мгновение прорвалось что-то живое, сорванное.

Я не обернулась. Я слышала, как он хлопнул дверью.

Как двигатель взревел, и машина пронеслась мимо.

Она скрылась за завесой дождя, и я ещё несколько секунд смотрела ей вслед.

Он уехал.

Я сама этого хотела. Сама приказала ему убраться. Так почему же меня так взбесило это проклятое безразличие?

Я стиснула зубы и крепче перехватила рукоятку костыля.

Придурок.

Твоя показная забота — это просто способ успокоить твою же совесть, Роуэн! Так вот, пусть она тебя и грызет. Мне от тебя ничего не нужно. Даже сухого сиденья в твоем авто.

Глава 9

Гроза разразилась ещё сильнее, словно само небо не выдержало того яда, которым мы только что плескали друг в друга.

Я влетела на свой задний двор, едва разбирая дорогу из-за пелены перед глазами — то ли от ливня, то ли от яростных слёз. Каждый шаг давался с унизительным трудом. Алюминиевая палка костыля скользила в мокрой траве, а жесткий край ортеза безжалостно впивался в лодыжку, стирая кожу в кровь. Металл, пластик, ремни — всё это вдруг стало невыносимым, липким, мешающим дышать.

В ушах до сих пор звенел его голос, его издевательский тон, то, как он методично, слово за словом, вскрывал мои старые раны. Ощущение собственной неполноценности вспыхнуло внутри ослепляющим пожаром.

— Придурок! — прорычала я, и этот звук утонул в раскате грома.

Я сорвалась. С рывком выдернула костыль из-под руки и с силой, на которую, казалось, не была способна, швырнула его в темноту сада. Ненавистная опора улетела, а я, лишившись равновесия, сделала несколько рваных, отчаянных шагов, превознезнемогая боль, прежде чем рухнуть.

— Ненавижу, — прохрипела я, оседая на колени прямо в грязь у старого дуба. Жижа брызнула на лицо, но я только оскалилась.

В груди всё выжигало одно желание — уничтожить последнюю нить, которая нас связывала. Вырвать её с корнем, чтобы больше никогда не вспоминать, что я когда-то была способна чувствовать рядом с ним что-то, кроме жгучей ненависти.

— Ненавижу! Слышишь? Ненавижу тебя! — выкрикнула я в пустоту, и мой голос сорвался на хрип.

Я впилась пальцами в податливую, мокрую землю. У меня не было ни лопаты, ни ножа — только собственные ногти, которые я ломала о корни, выдирая куски дерна. Боль в пальцах была отрезвляющей, она была правильной.

— Самодовольный... эгоистичный... придурок! — каждое слово я выплевывала вместе с горстями земли. — Ты думал, я буду стоять и улыбаться? Думал, я забуду всё, что ты наговорил?

Я копала всё глубже, чувствуя, как грязь забивается под кожу, как дрожат от напряжения предплечья. Ярость требовала выхода.

— «Пальцем не шевельну»? Ну и подавись! Подавись своим безразличием! — я задыхалась, слезы мешались с дождем, делая всё вокруг размытым. — Ты просто трус, Роуэн! Трус, который прячется за других, потому что боится, что кто-то увидит, какой ты на самом деле пустой внутри!

Наконец, пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Я вцепилась в край и рванула вверх с такой силой, буквально вырвав из земли жестяную коробку, что едва не повалилась назад.

Она поддалась с тяжелым, влажным чмоканьем — наш «секрет». Мы закопали его на пятнадцатилетие Роуэна, скрепив наивным детским обещанием быть рядом до самой смерти. Но сейчас, глядя на ржавый металл в своих руках, я чувствовала только удушающую горечь. Это обещание умерло гораздо раньше нас, и сама мысль о нашей прежней близости сейчас убивала меня медленнее, но вернее любой аварии.

Я с силой сорвала крышку, едва не порезав ладонь. Внутри лежало всё то, что я так тщательно пыталась забыть.

— Вот оно! Наше великое «вместе»! Смотри, Роуэн! Смотри, как легко это уничтожить!

Я схватила палороидные снимки. На них мы выглядели почти... живыми.

На одном из них мы оба смеялись — я видела свою улыбку, искреннюю, легкую, и мне хотелось её стереть. Глянцевая бумага сопротивлялась, но я кромсала её с каким-то диким, первобытным упоением, превращая наши лица в мокрые, серые лохмотья. С каждым движением я словно наносила удар самой себе — той себе, которая верила ему.

Но от прежней Кэрри не останется и следа. Я уничтожу её — сотру до последней крупицы и развею по ветру.

— Ты не стоишь этой бумаги! Ты не стоишь ни одной минуты, которую я потратила на мысли о тебе! — я швырнула куски в лужу и начала вбивать их руками в грязь. — Всё! Слышишь? Тебя больше нет в моей голове! Ты — мусор! Просто грёбаный шум!

Плюшевый розовый медведь — его подарок, с которым я не расставалась. Я вцепилась в мягкую ткань и начала рвать его. Швы затрещали, белая набивка полезла наружу, похожая на хлопья грязного снега. Лапы и уши разлетелись в разные стороны, смешиваясь с жирной землей и дождевой водой. Я видела, как они тонут в этой грязи, и чувствовала, как внутри меня так же тонет, задыхаясь, всё тепло.

Засохшие цветы, камешки, конфеты, жвачка. Я выгребала всё это охапками, вминая в землю, смешивая с грязью.

Уничтожить.

Стереть.

Чтобы ничего не осталось.

Я рыдала навзрыд, не от горя, а от того, как сильно меня колотило. Я гнула жестянку, пока руки не свело судорогой. Я хотела стереть саму память о том, что когда-то здесь, под этим дубом, я чувствовала себя в безопасности рядом с ним.

— Всё! — прохрипела я, разламывая пополам последнюю памятную вещь. — Ничего. Больше. Нет.

Я убивала это прошлое методично и беспощадно. Я хотела, чтобы от него не осталось даже запаха.

— Будь ты проклят... — прошептала я, обессиленно опустив голову.

В этот момент я кожей почувствовала чужой взгляд. Холодный пот пробежал по спине, несмотря на ледяной ливень. Я резко обернулась.

Роуэн стоял в нескольких шагах от меня. Он выглядел как призрак: промокшая рубашка прилипла к телу, темные волосы закрывали глаза, а вода стекала по скулам, словно он сам состоял из этой грозы. Но он даже не шевелился. Он просто смотрел на хаос у моих ног, на мои перепачканные землей, дрожащие руки. В его глазах не было привычной насмешки или едкого замечания. Только пустая, мертвая тишина, от которой становилось страшно.

Я поднялась на ноги, едва не упав от головокружения. Моё сердце билось так сильно, что казалось, оно сейчас проломит ребра. Я лихорадочно сгребла с земли всё: обрывки снимков, куски игрушки, искореженный металл. Грязь стекала между пальцев, но я сжимала этот мусор так крепко, словно это было единственное оружие, которое у меня осталось.

Сделав три широких, хромых шага, я подошла к нему вплотную. Роуэн не шелохнулся. Я видела свое отражение в его расширенных, темных зрачках — я выглядела безумной, сломленной и опасной.

Я с силой впечатала этот комок мокрого хлама ему в грудь, прямо в светлую ткань рубашки. Чувствуя через этот мусор тепло его тела, и это разозлило меня еще сильнее. Я вжимала эти осколки в него, желая, чтобы он почувствовал, как они режут мне руки.

— На, — выплюнула я ему в лицо, чувствуя, как голос срывается. — Забирай, — прошипела я, глядя ему прямо в расширенные зрачки. Мои губы дрожали, но я выдавила каждое слово. — Это всё, чего ты стоишь. Теперь это лишь мусор. Такой же, как и ты. Ты для меня — ничто.

Пальцы Роуэна рефлекторно сомкнулись на грязи, пытаясь удержать хоть что-то из того, что секунду назад было уничтожено.

Это выглядело так жалко, что меня захлестнула новая волна отвращения. С силой толкнулв его в плечо, я поковыляла прочь к дому. Я не оборачивалась, но кожей чувствовала, как он продолжает стоять там, в темноте под ливнем, сжимая в руках ошметки того единственного хорошего, что между нами когда-то было.

Я сделала это. Я всё убила. Так почему же мне кажется, что я только что похоронила саму себя.

Глава 10

Я шла к дому Нейтонов, не чувствуя ни холода, ни боли в колене. Внутри всё ещё вибрировало от того дикого, яростного упоения, с которым я кромсала наше прошлое. В голове набатом стучало только одно: «Сделано. Больше ничего нет». Я несла свою злость как щит, кутаясь в неё, промокшую и грязную, словно в броню. Мне было плевать, как я выгляжу и что будет завтра. В тот момент я была готова сжечь весь этот мир дотла, лишь бы Роуэн почувствовал хотя бы каплю той пустоты, которую он оставил во мне.

Свет в окнах гостиной не казался уютным — он слепил, раздражал, лез в глаза, пытаясь вытащить меня из моего мрачного кокона.

Я толкнула входную дверь, почти надеясь, что в прихожей будет пусто. Мне хотелось проскользнуть в свою комнату, запереться и остаться наедине со своим пеплом. Тиканье часов в коридоре впивалось в уши, отмеряя секунды моего мнимого триумфа.

— Кэрри? Боже мой, Кэрри!

Голос Лори ударил под дых. Она выбежала из гостиной, на ходу прижимая ладони к лицу. В её глазах, покрасневших от долгого ожидания, застыл такой неподдельный, чистый ужас, что вся моя ярость в мгновение ока испарилась, оставив после себя лишь липкий холод.

Я замерла на ковре, чувствуя, как с подола куртки стекает грязная вода. Один взгляд на её дрожащие губы, — и меня накрыло. Вся эта «праведная месть», всё моё «величие» в саду рассыпалось в прах. Перед ними стояла не сильная, независимая девушка, а сломленное существо, которое снова притащило в их спокойную жизнь хаос и боль.

Вина хлынула в горло горьким спазмом. Пока я тешила своё эго, уничтожая секреты Роуэна, эти люди здесь медленно сходили с ума от неизвестности.

— Лори, Прости...,— начала я.

— Кэрри, детка, ты вся в грязи... Что случилось? Где ты была? А где костыль?— Лори сделала шаг ко мне, протягивая руки, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Прямо туда, к той разрытой яме в саду.

Я виновато опустила голову, готовая к расспросам, к порицанию, к тому, что мне сейчас скажут, как я безответственна.

— Я не хотела... я просто...

— Тише, — она мягко перебила меня, кладя теплые ладони мне на плечи. — Тебе не нужно оправдываться. Слава богу ты в порядке.

Я удивленно подняла взгляд. В её глазах не было злости. Только бесконечное, глубокое понимание. Она видела мои грязные джинсы, мои исцарапанные пальцы и эту новую, рваную стрижку. На мгновение мне показалось, что она знает всё. Видит ту разрытую яму под старым дубом, слышит хруст разорванных снимков и чувствует тот пепел, в который я превратила свои общие воспоминания.

Она просто обняла меня — не как напуганная мать, а как человек, который сам когда-то стоял на краю такой же пропасти.

И в этом объятии моя боль внутри на секунду стала тише.

— Мы все переживали, — тихо продолжила Лори. — Дэниэл прилетел сюда сразу после уроков, места себе не находил. Кричал, что ты ушла из школы одна и не отвечаешь на звонки.

Она вздохнула, убирая мокрую прядь с моего лица.

— Роуэн сначала и слушать его не хотел, но потом... просто сорвал ключи с крючка и вылетел за дверь. Он даже куртку не взял. Уехал искать тебя еще до того, как я успела попросить его об этом.

Я замерла. Его брошенное «пальцем не шевельну» никак не вязалось с этой картиной.

— Иди наверх, милая. Прими горячий душ. Я оставлю ужин в духовке. Тебя освободили от занятий до следующей недели, так что отдыхай.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Поднимаясь по лестнице, я мельком посмотрела в окно, выходящее на задний двор. Там, в глубине сада, тускло светились окна гаража.

Я прошла по темному коридору второго этажа, чувствуя его незримое присутствие.

Зайдя в комнату и, не зажигая свет, я привалилась спиной к закрытой двери. В темноте звук дождя, барабанящего по подоконнику, казался оглушительным.

Меня трясло. Но не от холода, хотя промокшая одежда ледяным панцирем липла к коже. Это была дрожь выгорания. Знаешь, когда внутри тебя долго-долго кипел реактор, а потом он просто... взорвался, оставив после себя мертвую, дымящуюся пустыню.

Я посмотрела на свои руки. В слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь тучи, они казались чужими. Кожа была серой от грязи, под ногтями — чернота, а на ладони саднила длинная царапина от края жестяной коробки.

— Вот и всё, — прошептала я в пустоту. — Ты ведь этого хотела, да?

Я должна была чувствовать триумф. Я ведь только что швырнула ему в лицо всё его высокомерие, превратила наши воспоминания в хлам. Но вместо победы в груди разрасталась какая-то склизкая, липкая пустота.

Я сняла лишь куртку, рухнув на кровать, прямо в мокрой и грязной одежде. Мои пальцы всё еще ныли, и я спрятала их в карман кофты.

Закрыв глаза, я надеялась провалиться в сон без сновидений, но последним, что я почувствовала перед тем, как отключиться, был фантомный запах его парфюма — табак и хвоя, смешанные с запахом дождя.

Этот аромат, ставший моей личной формой пытки, заполнил лёгкие, напоминая, что даже в тишине собственной комнаты я не принадлежу себе до конца.

Глава 11

Я открыла глаза от того, что в комнате стало слишком светло. Солнце нагло пробивалось сквозь шторы, словно вчерашней бури и не было. Попыталась пошевелиться, и всё тело тут же отозвалось тупой болью. Ни голосов, ни хлопанья дверей — тишина была такой плотной, что я слышала, как кровь стучит в висках.

Первые полчаса я просто лежала и смотрела в потолок, изучая едва заметную трещину на плафоне. Мне не хотелось вставать. Не хотелось видеть свои руки. Но подсохшая грязь стягивала кожу, напоминая о себе противным зудом.

Одежда за ночь высохла, превратившись в жесткий, колючий панцирь. Джинсы стояли колом, футболка липла к спине. Когда я села на кровати, с пододеяльника посыпались мелкие хлопья сухой земли. Мои руки выглядели ужасно: кожа натянута, под ногтями — черная кайма, а вчерашние царапины воспалились и покраснели.

Я сидела на краю постели, глядя в одну точку. С каждым моим движением грязь на джинсах хрустела, осыпаясь на пол серыми чешуйками. Вчерашняя ярость казалась теперь чем-то чужим, наносным, словно я посмотрела дурной фильм про сумасшедшую. Грязь под ногтями напоминала о том, как я, словно дикий зверь, рыла землю. Перед глазами вспыхнула картинка: Роуэн, его мокрая рубашка и то самое черное пятно на груди, куда я вжала осколки нашего прошлого.

— Боже... — выдохнула я, закрывая лицо ладонями.

Меня накрыло тяжелой, свинцовой тошнотой. Вчера я думала, что убиваю прошлое, а сегодня поняла, что просто выставила себя напоказ. Я обнажила перед ним все свои нервы, хотя месяцами строила из себя ледяную скалу. «Он видел меня такой» — эта мысль жгла сильнее, чем разодранные пальцы.

Я попыталась подняться, по привычке шаря рукой у кровати в поисках опоры, но ладонь лишь бессмысленно хлопнула по пустому воздуху. Горькое осознание ударило в голову: костыля не было. Я сама, в приступе дикой злобы, швырнула его вчера в темноту сада, проклиная всё на свете.

Чертыхнувшись, я заставила себя встать. Ковыляя и цепляясь пальцами за край комода, за спинку стула, за дверной косяк, я добралась до ванной. Каждый шаг без опоры отзывался в сломанной лодыжке тупой, изматывающей болью, но это было даже кстати — физическая боль немного заглушала стыд.

Я замерла у двери ванной. У самой стены, аккуратно прислоненный к кафелю, стоял мой костыль. Чистый, без следов вчерашней грязи, он выглядел почти издевкой. Роуэн. Это он принес его из сада. Он видел, как я каталась по земле, видел мой позорный бунт и вернул мне мою «инвалидность», как бы говоря: «На, пользуйся, ты без этого никуда».