Катинка подставила щеку, чтобы «результат» мог ее поцеловать. Студентик покраснел до ушей и едва не чмокнул Катинку в нос.
Катинка засмеялась и захлопала в ладоши.
– Я выбираю, выбираю… Хуса, – сказала она.
Хус подошел и наклонился к ней. Он поцеловал ее в голову.
– Выбираю фрекен Иенсен, – сказал он. Голос его сорвался, точно он вдруг охрип.
Ложась в постель, где ее поджидал Бель-Ами, фрекен Иенсен все еще вспоминала поцелуй Хуса.
Катинка так задумалась, что не заметила, как слегка прислонилась к радикальному студенту.
Гости разошлись.
Посреди гостиной фрекен Агнес оглядывала поле брани. Вся мебель была сдвинута с места, на полу по углам громоздились стаканы, на книжном шкафу красовались тарелки из-под пудинга.
– Уф, – сказала она и села, – можно подумать, будто здесь побывал сам сатана.
Вошел капеллан Андерсен.
– А-а, это вы, – сказала она. – Вы были сегодня очень милы.
– Фрекен Агнес, вам было весело?
– Нет.
– Чего лее ради вы стараетесь?
– Отвечу– ради того, чтоб было весело другим. Только вы один всегда брюзжите… Помогите-ка мне лучше навести порядок, – сказала она.
И принялась расставлять мебель.
– Больше я никуда не пойду с Идой, – заявила Луиса-Старшенькая. – Говорю тебе– никуда. Мне стыдно смотреть в глаза соседям.
– Это все потому, что тебя никто не приглашает танцевать. А я должна скучать с тобой за компанию– да?
Вдова Абель никогда не вмешивалась в перепалки дочерей. Она знала, что они не кончатся, пока не будет накручена последняя папильотка. Вдова на цыпочках ходила по комнатам, складывая одежду своих «птенчиков».
– Тьфу, черт, устаешь от всей этой сутолоки, – сказал Бай. Он с трудом вышагивал на одеревеневших ногах. Катинка не ответила. Они молча шли по дороге к дому.
3
Наступила весна.
В полдень пасторская дочь заходила за Катинкой, и они спускались к реке. На берегу, неподалеку от железнодорожного моста, под двумя ивами Малыш-Бентсен поставил скамейку. Здесь обе женщины сидели со своим рукоделием, пока не приходил вечерний поезд. Все проводники на этой железнодорожной ветке знали Катинку и фрекен Линде и здоровались с ними.
– Лучше всего – уехать, – говорила Агнес Линде, глядя вслед уходящему поезду. – Я думаю об этом каждый день.
– Агнес, но как же…
– Нет, нет, это самый лучший выход для нас обоих… Чтобы он или я… уехали.
И они в сотый раз начинают обсуждать все ту нее неизменную тему.
Как-то в разгар зимы Агнес Линде и капеллан по дороге домой с плотины, где они катались на коньках, заглянули на станцию; капеллану надо было отправить письмо, и он заговорился в конторе с Баем.
Агнес вошла в гостиную с коньками в руках. Она была в тот день неразговорчива и на все вопросы Катинки отвечала коротко «нет» или «да»… Потом остановилась у окна, стала глядеть на улицу – и вдруг разрыдалась.
– Что с вами, фрекен Линде, вы больны? – спросила Катинка; она подошла к Агнес и обвила рукой ее талию. – Что случилось?
Агнес пыталась сдержать слезы, но они лились все сильнее. Она отстранила руку Катинки.
– Можно мне туда? – спросила она и вошла в спальню. В спальне она бросилась на кровать и во внезапном порыве поведала Катинке все: как она любит Андерсена, а он только играет ею и у нее нет больше сил терпеть.
С того дня Катинка стала поверенной фрекен Линде.
Катинка привыкла быть чьей-нибудь поверенной. Так повелось еще смолоду, когда она жила у матери. Все страждущие сердца обращались к ней. Наверное, их к тому располагала ее тихая повадка и малоречивость. Ей как нельзя лучше подходило выслушивать других.
Фрекен Линде являлась почти каждый день и часами просиживала у Катинки. Разговор шел всегда об одном и том же – о ее любви и о нем. И каждый раз она, как новость, рассказывала то, что было говорено уже сотни раз.
Просидев и проговорив так три, а то и четыре часа подряд и поплакав под конец, фрекен Агнес складывала свое рукоделие.
– А в общем мы просто две глупые клуши, – говорила она в заключение.
И вот теперь с наступлением весны они вдвоем сидели у реки.
Агнес говорила, Катинка слушала. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела вдаль, на луга. Они были окутаны дымкой, равнина напоминала большое синее море. Трудно было сказать, где кончается вода и начинается небо – все сливалось в одну смутную голубую ширь. А купы ив были похожи на острова.
Агнес рассказывала, как все началось, как она приехала из Копенгагена домой и познакомилась с Андерсеном. Прошло несколько месяцев, а она все еще не догадывалась, что любит его.
Катинка слушала и не слушала. Она знала всю историю наизусть и молча кивала головой.
Но мало-помалу она стала как бы участницей чужой любви. Она знала все ее перипетии и переживала их так, точно они касались ее самое. Ведь у них с Агнес разговор шел всегда об одном и том же.
Слова любви обжились в душе Катинки. И она привыкла постоянно думать обо всем, что несла с собой любовь двух посторонних ей людей.
Проводив Агнес до поворота дороги, она возвращалась домой и потом подолгу сидела в саду в беседке под бузиной. А любовные слова словно витали вокруг нее, и она снова слышала и снова передумывала их.
Таково уж было свойство ее тихой, с ленцой натуры – слова и мысли, однажды коснувшиеся ее, как бы возвращались к ней снова и снова и сживались с ней.
Под конец они совсем завладевали ею. И преображались в мечты, и уносили ее далеко-далеко, она и сама не знала куда.
Дом их в последнее время как-то опустел. С наступлением весны Хус реже заглядывал к ним.
– Работы невпроворот, – объяснял он.
А когда он приходил, то часто бывал не в духе. Иной раз он даже будто и не замечал, как радуется Катинка его приезду, говорил все больше с Баем, хотя Катинке многое хотелось ему сказать и о многом посоветоваться.