– И еще я хочу взять веер, – сказала она. Она порылась в шкафу.
– Ах, он, наверное, в ящике.
Это был ящик, где хранилась шкатулка с котильонными орденами и подвенечная фата. Катинка открыла шкатулку с ленточками.
– Старый хлам, – сказала она.
Она сунула руку в шкатулку и небрежно поворошила ленты и ордена.
– Старый хлам. – И она снова стала искать веер.
– Подержите мою фату, – попросила она. Она протянула Хусу фату и шерстяной платок. – Вот он, – сказала она. Веер лежал на дне шкатулки.
– А это ваш подарок, – сказала она. Шаль лежала в сторонке, обернутая в папиросную бумагу. Катинка вынула ее из шкатулки.
Хус так сильно сжал позолоченную фату, что на тюле остались следы осыпавшейся позолоты.
Пришел вечерний поезд. Они вышли на платформу.
– Уф, – сказал стройный машинист в нескромно обтянутых панталонах. – Сущее наказанье вести поезд в праздничные дни. Опаздываем на тридцать минут!
– И парит, как в бане, – заявил Бай.
Катинка оглядела вагоны. Из каждого окна высовывались потные лица.
– Правда, – сказала она. – И охота людям ездить. Машинист рассмеялся.
– А на что же тогда железная дорога, – сказал он. Он протянул Баю и его жене два пальца и вскочил на подножку.
Поезд тронулся. Молодой машинист все высовывался из окна паровоза, улыбался и кивал.
Катинка махала концом синей шали. И вдруг изо всех окон ей закивали и замахали пассажиры, – они смеялись, выкрикивали шутки и приветствия.
Катинка тоже кричала и размахивала шалью, и пассажиры махали в ответ, пока поезд не скрылся из глаз.
После чая Хус отправился домой. Он должен был приехать на станцию в шесть утра.
Катинка стояла в саду у изгороди.
– Ты лети, лети, кузнечик,
Принеси погожий день! —
воскликнула она.
В лицо ей пахнуло ароматом деревьев. Она улыбалась, глядя в ясное синее небо.
«До чего же малютке к лицу синее», – думал машинист в нескромных панталонах. На своем маршруте он замечал все до мелочей.
– Помни, завтра в пять надо быть на ногах, – сказал Бай, заглядывая в кухню.
– Сейчас, Бай, сию минуту. – Катинка скоблила чуть пригоревший пирог. – Вот только управлюсь…
Она уложила пирог в корзину, еще раз оглядела все припасы. Потом открыла дверь и выглянула во двор. Там ворковали голуби. И больше не было слышно ни звука.
На западе угасал последний розовый отсвет. Среди подернутых дымкой лугов вилась река.
Как она все-таки любила эти места!
Она закрыла дверь и вошла в спальню.
Бай положил свои часы рядом с ночником у кровати. Он, видно, хотел проверить, долго ли Катинка будет «копаться». Но не дождался, уснул, и теперь лежал весь в поту и храпел при свете ночника.
Катинка тихонько погасила ночник и разделась в темноте.
Когда подъехала коляска, Катинка стояла в саду. Ее голубое платье было видно еще с поворота дороги.
– С добрым утром, с добрым утром… Вы привезли хорошую погоду.
Она выбежала на платформу.
– Приехал, – закричала она. – Мария, неси скорей корзины…
Бай без пиджака показался в окне спальни.
– Здорово, Хус. Не хватит нас солнечный удар, а?
– Да нет, ветерок обдувает, – ответил Хус, слезая с козел. Они уложили корзины с провизией в коляску и сели пить кофе на платформе. Малыш-Бентсен так осовел со сна, что Баю пришлось трижды гонять его взад и вперед по команде «тревога», чтобы растормошить.
Катинка пообещала привезти Бентсену с ярмарки пряничное сердце, и все стали рассаживаться в коляске. Бай пожелал править лошадьми и уселся на козлы, рядом с Марией, которая так туго затянулась в корсет, что при каждом ее движении раздавался скрип.
Катинка в белой шляпе с широкими полями казалась совсем девочкой.
– Обед тебе принесут из трактира, – сказала Катинка Малышу-Бентсену.
– Поехали, – сказал Бай.
Малыш-Бентсен помчался в сад и оттуда махал им рукой.
сначала ехали проселком через поля. Было еще прохладно, дул мягкий летний ветерок, пахло клевером и росистой травой.
– Как хорошо дышится, – сказала Катинка.
– Да, чудесное утро, – сказал Хус.
– И ветерком обвевает. – Бай тронул лошадей.
Онч выехали на шоссе, которое шло мимо владений Кьера. Вокруг пастушьего домика на колесах паслось стадо. Где-то поодаль вдогонку отбившейся скотине заливался сторожевой пес. Тучные коровы вытягивали могучие шеи и лениво и сыто мычали.