– Вы должны чувствовать себя у нас, как дома, это наше единственное желание.
Бай дочитывал газету, и Луиса-Старшенькая садилась за фортепиано. Под конец она всегда играла одну из Катинкиных пьес.
– Наша милочка любила ее играть, – говорила вдова и бросала взгляд на портрет Катинки– он висел над диваном под зеркалом в венке из бессмертников.
– Да, – говорил Бай. И складывал руки. У огонька, пропустив стаканчик грога, он всегда разнеживался при мысли о своей «утрате».
Вдова его прекрасно понимала.
– Но у нас остается светлая память, – говорила она. – И надежда на свидание.
– Конечно.
Бай смахивал слезинки двумя пальцами.
Ему наливали второй стакан грога, и начинался разговор о «дорогой покойнице».
Старушка Иенсен сидела в темноте у своего окна– она хотела услышать, как Бай будет уходить.
Старушка Иенсен теперь частенько наведывалась в пасторскую усадьбу.
– Вдова Абель и ее дочери не хотят, чтобы им мешали, – говорила старушка Иенсен.
В первые недели после похорон фрекен Иенсен была частым гостем на станции.
– Женщина всегда старается помочь чем может, – говорила она мельничихе.
– Понятное дело, – отвечала мельничиха.
Фрекен Хелене вытягивала ноги и рассматривала свои войлочные туфли.
– А милая Катинка, – после смерти Катинки фрекен Иенсен стала называть ее по имени, – милая Катинка так его избаловала.
Фрекен Иенсен взяла на себя нечто вроде верховного надзора за домом Бая.
– От служанки много ли проку, – говорила она.
По окончании уроков она являлась на станцию с плетеной корзиной и мопсом. У Бель-Ами завелась теперь собственная корзина возле печи.
Фрекен Иенсен бесшумно ходила по кухне и готовила Баю его любимые блюда.
Накрыв на стол, она надевала пальто. Бай просил ее всенепременно остаться и перекусить с ним за компанию.
– Ну что ж, если вам приятно, я останусь, – говорила старушка Иенсен.
– Все-таки живой человек в доме, – скромно добавляла она.
Мопса снова укладывали в корзину и садились ужинать.
Старушка Иенсен не навязывалась с разговорами. Она просто всем своим видом выражала молчаливое сочувствие, а Бай накладывал себе любимые кушанья. К нему мало-помалу возвращался аппетит.
После ужина они играли в пикет, изредка обмениваясь двумя-тремя словами.
В десять часов фрекен Иенсен собиралась восвояси.
– Я была на могиле, – говорила она. – Отнесла цветочки. Фрекен Иенсен присматривала за могилой.
Мопс повизгивал по дороге домой. Но фрекен Иенсен не брала его на руки.
Она была поглощена своими мыслями. Фрекен Иенсен подумывала о том, чтобы продать школу.
Ей гораздо больше подошло бы место, где дама с образованием чувствовала бы себя хозяйкой дома.
Однако в последние два-три месяца фрекен Иенсен стала редким гостем на станции.
Она не из тех, кто любит навязываться.
Но фру Абель она просто не может понять.
По вечерам фрекен Иенсен сидела у окна, чтобы удостовериться, удалось ли Баю вообще вырваться домой.
– А о могиле забочусь я, – говорила она мельничихе.
– Носит этих девиц нелегкая, так и вьются под ногами. – Кьер обмахивался шляпой в конторе, точно отгонял мух. Мимо него только что прошмыгнула в дверь Луиса-Старшенькая.
– Так и вьются, черт их дери, – сказал Кьер.
Кьер собирался в Копенгаген и уговаривал Бая поехать с ним.
– Тебе полезно, старина, ей-богу, во как полезно… Проветриться… Не сидеть бобылем… Сразиться в кегли, – говорил он.
Бай никак не мог решиться…
– Понимаешь – еще так мало времени прошло… А впрочем, проветриться, пожалуй, следует…
Через неделю они собрались. Фру Абель с Луисой уложили его чемодан.
Поезд тронулся, Бай откинулся на спинку сиденья и поиграл бицепсами.
– Далеко собрались? – спросил Нескромный. Они увидели его из окна на какой-то промелсуточнои станции. – Холостяцкая вылазка… Два бравых молодца… – Нескромный засмеялся и прищелкнул языком.
– Да вот, решили прокатиться– тряхнуть стариной, – сказал Бай. Он хлопнул Кьера по коленям и повторил:– Тряхнем стариной, а, дружище…
Поезд тронулся, они замахали Нескромному, а он что-то кричал им вслед.
Они вдруг сразу развеселились, стали сквернословить и похлопывать себя по ляжкам.
– Стало быть, привелось еще разок, еще один разок, – говорил Бай.