– Это я, – сказал Малыш-Бентсен.
Агнес вышла, накинув на себя какие-то платки.
– Она умирает, фрекен, – сказал Малыш-Бентсен. Он был бледен, у него зуб на зуб не попадал. Малыш-Бентсен еще никогда не видел умирающих.
– За доктором послали? – спросила Агнес. – Фонарь, Ане.
– Некого было послать…
Агнес взяла зажженный фонарь и вышла во двор. Она постучала в людскую. Стук отозвался эхом в сарае…
– Ларе, Ларе…
Лошади завозились в стойлах.
Вышел заспанный Ларе и остановился в дверях в свете фонаря.
Агнес зашагала через двор обратно к дому. Малыш-Бентсен вышел на крыльцо, – он боялся оставаться один в темноте.
– Вы поедете с Ларсом, – сказала Агнес и прошла мимо него в дом.
В сени выскочили перепуганные служанки.
– Сварите кофе, – сказала Агнес. – Да поживее.
Она отправилась к себе переодеться. Малыш-Бентсен остался в сенях один. Все двери в доме были распахнуты и поскрипывали в темноте. Полуодетые, заспанные девушки сновали из комнаты в комнату, каждая со свечой в руке. Один подсвечник кто-то забыл на столе. Пламя колыхалось на сквозняке.
Батрак вынес из конюшни во двор зажженный фонарь и поставил его на каменный выступ, а сам снова куда-то ушел, – в темноте вокруг фонаря лежало светлое пятно.
Хлопнула дверца коляски, вывели лошадей. Каждый звук громко и жутко отдавался в ночной тишине.
Агнес прошла мимо Бентсена.
– Я иду, – сказала она. – Что у нее – судороги?
– Она кричит, – сказал Бентсен. Агнес выглянула во двор.
– Побыстрее, – крикнула она. Батрак побежал по двору с фонарем.
В кухне на подоконнике стояли две свечи, их мерцающее пламя освещало лошадей и коляску во дворе.
В столовую вышла фру Линде в халате старого пастора.
– Ложись, мама, – сказала Агнес.
– О Боже мой, Боже мой, – приговаривала старая фру Линде. – Так внезапно… Так внезапно… – И она тоже стала бродить из комнаты в комнату со свечой в руке.
Батрак распахнул ворота, – от грохота все вздрогнули, – в дверях кухни показался Ларе, ему налили чашку кофе.
Малыш-Бентсен вышел и взобрался на козлы… Он видел лицо пасторши – она всхлипывала и раскачивалась на стуле в колеблющемся пламени свечи.
Они выехали из ворот и рысью покатили в темноте по дороге– колья ограды проносились мимо них, точно танцующие привидения.
Ларе крепко натягивал поводья.
– Лошади чуют, когда едешь к покойнику, – сказал он. И разговор оборвался. Свет фонарей от коляски скользил по растревоженным кольям ограды.
Бай расхаживал по прихожей из угла в угол, взад и вперед.
– Это вы, – сказал он. – Вы пришли. Ох, как она кричит.
Агнес отворила дверь в контору. Она услышала стоны Катинки и голос сиделки: «Ну же, ну, ничего, ничего». Вошла Мария.
– А доктор? – сказала она.
– За ним поехали, – сказала Агнес.
Она вошла в спальню. Сиделка завела руки Катинки над ее головой. Под одеялами тело больной извивалось от конвульсий.
– Подержите, – сказала сиделка.
Агнес сжала запястья Катинки и тут нее выпустила их – они были в холодном поту.
Руки умирающей судорожно забились о полог.
– Держите же, – повторила сиделка. Агнес снова стиснула руки Катинки.
– А язык, язык… – сказала она. – Скорее ложку! Язык. Катинка обмякла– на полуоткрытых губах сквозь стиснутые зубы выступила голубоватая пена.
Мария выронила ложку, не нашла ее на полу, стала искать другую, держа в руке свечу.
– Голову, – сказала сиделка. – Держите голову. Мария стала поддерживать голову Катинки, сама дрожа всем телом.
– Господи Иисусе… всеблагой Спаситель, – повторяла она. – Господи Иисусе… всеблагой Спаситель…
Агнес прижимала руки Катинки к одеялу.
– Придерживайте голову, – говорила сиделка. Она почти легла на постель, пытаясь просунуть ложку между зубами умирающей.
Вокруг ложки выступила пена.
– Вот так, – прошептала сиделка. – Хорошо. Катинка открыла глаза, огромные, испуганные, и устремила их на Агнес.
Она так и не сводила с нее испуганного взгляда.
– Катинка…
Умирающая застонала и обмякла… Ложка выпала у нее изо рта…