– Кажется, полтретьего… В веселой компании время бежит незаметно…
Он присел на край кровати и начал разглагольствовать.
– Тьфу ты, дьявол, какие анекдоты рассказывает этот Свенсен, ну просто умора. – Бай пересказал несколько анекдотов, с хохотом похлопывая себя по ляжкам.
Катинка горела как в огне.
– А вообще-то, наверное, все вранье, – заключил Бай. Перед уходом на него вдруг нашел приступ нежности, и на пороге он рассказал Катинке еще один анекдот про жницу Мортенсена…
– Ну, тебе пожалуй, не мешает отдохнуть, – сказал он. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Утром Катинке стало хуже. Доктор навещал ее теперь по два раза в день.
– Тьфу черт, вот история, – говорил Бай. – Во время дня рождения она держалась молодцом, доктор.
– Да – но больше она уже молодцом не будет, господин Бай, – сказал доктор.
Он запретил кому бы то ни было навещать Катинку. Ей нужен полный покой.
Трактирщица госпожа Мадсен знала об этом. Но неужто нельзя потешить больную и поболтать с ней– небось лежит одна в потемках и утирает слезы.
Мадам Мадсен подощла к кровати Катинки.
В комнате с опущенными занавесями было темно.
– Кто там? – спросила Катинка с подушек.
– Я, – сказала мадам Мадсен. – Трактирщица Мадсен.
– Здравствуйте, – сказала Катинка и протянула ей пышущую жаром руку.
– Ох, какая у вас рука – кожа да кости, – сказала мадам Мадсен.
– Да. – Катинка чуть-чуть шевельнула головой на подушке. – Мне что-то нехорошо.
– Хорошего мало… что и говорить, – сердито сказала мадам Мадсен. Она всматривалась в темноте в похудевшее лицо Катинки.
– Вот до чего доводят пирушки, – сказала она.
– Наверное, я немного устала…
– Еще бы не устать, – сказала мадам Мадсен тем же сердитым голосом.
Чем дольше она сидела в этих печальных сумерках и глядела на несчастное, бледное личико на подушках, тем сильнее распирал ее гнев.
– Да, хорошего мало, – повторила она. – Но ему поделом. И в ярости она рассказала все: про Бая, и про свою служанку, и как давно все это тянется…
– Впрочем, и Густа тоже кое-чем поплатилась… Катинка сначала не поняла… она была такая вялая, ко всему безучастная.
И вдруг ее словно озарило, – широко открытыми глазами она уставилась в лицо мадам Мадсен.
– И вот ради такого аспида женщина себя вгоняет в гроб, – сказала мадам Мадсен.
Она помолчала, ожидая, что скажет Катинка. Но Катинка лежала молча. Только две слезинки скатились по ее щекам.
– Ну, ну, не надо, – сказала мадам Мадсен совсем другим тоном. – Я тоже хороша, дура этакая.
И мадам Мадсен удалилась.
– Мария, – сказала Катинка. – Открой занавески, пусть будет светло.
Мария раздвинула занавеси, дневной свет залил постель Катинки.
– Вы плачете, фру? О чем? – спросила она. Катинка повернулась к свету.
– Болит грудь? – спросила Мария.
– Нет, нет, – сказала Катинка. – Мне хорошо. Она плакала беззвучными отрадными слезами.
Потом слезы иссякли, и она лежала неподвижно, с несказанным миром в душе.
Настали последние дни золотой осени. По утрам яркое солнце затопляло кровать Катинки. Она предавалась сладким грезам, и руки ее тихо поглаживали нагретое солнцем одеяло.
– Фру так хорошо выглядит, – говорила Мария.
– Я и чувствую себя хорошо. – Катинка кивала, не открывая глаз, и снова тихо лежала в лучах солнца.
– Завтра я встану, – говорила она.
– А вы и впрямь теперь можете, фру… Катинка обернулась к окну.
– Словно лето вернулось, – сказала она. – Если бы только я могла завтра встать…
Она все время твердила об этом: только бы встать. Спуститься к беседке под бузиной.
– Какая она сейчас, бузина? Листья еще не опали? А розы? А вишни?.. Как она цвела, вишня, в прошлом году…
– Когда фру уезжала, все соседи наварили варенья, – сказала Мария.
– Вокруг было белым-бело…
Катинка все время вспоминала о саде. И каждую минуту говорила:
– Как ты думаешь, он мне позволит, разрешит мне… – Наверно, если выдастся солнечный день…
Доктор не явился, и после обеда Марии пришлось самой отправиться к нему.