– Я не знала, что уже так поздно… Скрипела кровать – Бай вытягивался на постели. Катинка составляла на пол горшки с цветами. Когда ей приходилось наклоняться, она кашляла.
– Чертова подагра, – говорил Бай. – Все тело ломит.
– Давай я натру тебе руки, – говорила Катинка.
Это стало теперь обычной вечерней процедурой. Катинка натирала руки Бая чудодейственной мазью от подагры.
– Ну, хватит, – говорил Бай. Он еще раз-два переворачивался с боку на бок и засыпал.
Катинка слышала, как проходил ночной поезд. Он с грохотом катил через мост, пыхтя, шел мимо станции и уносился прочь.
Катинка зарывалась лицом в подушку, чтобы не разбудить Бая своим кашлем.
Пришла зима и с ней Рождество. Дома гостила Агнес, а под праздник к семейству Абель прибыло «почтовое ведомство».
Старушка Иенсен, как и в прошлом году, была приглашена со своим мопсом на станцию. Бель-Ами теперь носили на руках уже совершенно официально.
– Он ослеп, – говорила старушка Иенсен. Собака настолько обленилась, что даже не открывала глаз.
Зажгли елку, Бай принес запечатанную телеграмму и положил ее на столик Катинки.
Телеграмма была от Хуса…
Бай и Малыш-Бентсен дремали в конторе. Катинка и фрекен Иенсен сидели в гостиной у догоравшей елки.
Старушка Иенсен спросонок потряхивала головой, потом привалилась к фортепиано…
Катинка смотрела на погасшую елку. Ее рука тихо поглаживала телеграмму Хуса, лежавшую у нее на коленях.
6
Миновала зима, потом весна и улыбающееся полям лето.
– Дело дрянь, старина, – говорил Бай Кьеру, – вчера пришлось перебраться в комнату наверху. Человеку, днем занятому делами, по ночам нужен покой.
Кашель Катинки разносился по всему дому.
Мария приносила хозяйке разбавленное водой вино и оставалась стоять возле ее кровати. Грудь Катинки так и разрывалась от кашля.
– Спасибо, спасибо, – говорила она. – Иди ложись, – говорила она. И тяжело переводила дух. – Который теперь час?
– Половина четвертого…
– Только-то. – Катинка откидывалась на подушки. – Так рано.
Мария босиком на цыпочках возвращалась к своему дивану, и вскоре оттуда слышалось ее ровное дыхание. Ночник у кровати отбрасывал светлое пятно на безмолвный потолок. Катинка с закрытыми глазами лежала на подушке.
Незадолго до полудня она вставала и, закутавшись в одеяла, садилась на солнце на платформе.
Двенадцатичасовой поезд вел стройный машинист в нескромных панталонах. Он соскакивал на платформу и справлялся о здоровье фру Бай.
– Вот увидите, – говорил он, – чистый осенний воздух…
– Может быть, – говорила Катинка и протягивала ему влажную, слабую руку.
Бай провожал машиниста по платформе.
– Оба легких, – говорил Бай. У него появилась привычка– двумя пальцами смахивать слезинки…
– Все в воле Божьей, – говорил он и вздыхал.
Поезд трогался. Нескромный прыгал на подножку паровоза. И долго оглядывался на Катинку, которая сидела на солнце – исхудалая и бледная.
Жаль, ей-богу жаль… Такой прискорбный случай… А зимой ему даже померещилось было… Вечно она сидит на перроне, и глаза тоскливые-тоскливые…
Он раза два заходил к ним выпить с Баем стаканчик грога, но понял, что ошибся, – тут дело не выгорит…
Она, оказывается, просто-напросто была больна.
Паровозный свисток замирал за далью лугов. Небо и равнина светились в прозрачном осеннем воздухе.
Скворцы собирались стайками, гомозились на телеграфных проводах.
– Улетают, – говорила Катинка. И провожала глазами птичьи вереницы в безоблачном небе.
Приходил доктор и садился рядом с ней на скамью.
– Ну, как наши дела?
– Да вот, сижу и собираюсь с силами, – отвечала Катинка. – Для завтрашнего дня.
– Для завтрашнего? Ах да, завтра ведь день рождения. Да.
– Только помните наш уговор, дорогая фру.
– Да, да, как только отужинают, я лягу…
Это был день рождения Бая. Катинка не хотела лишать его привычной партии в ломбер. Она уже давно начала упрашивать доктора: она встанет и посидит за столом с гостями, а потом они все равно уйдут играть к Баю и даже не заметят, что она нездорова…
– Всего один день, – говорила она.
– А теперь вам пора домой, – сказал доктор.
– Хорошо. – Катинка встала…
– Позвольте, я помогу…
– Спасибо, это все из-за лестницы, – сказала она. – По лестнице мне трудно.