У каждого из «свойских ребят» под подбородком была приколота булавкой салфетка. Прежде чем отправить в рот очередную ложку салата под майонезом, они его обнюхивали.
– На оливковом масле, – сказал помещик Мортенсен и засопел.
Перед Катинкой стояла почти пустая тарелка. Из-за болей в груди она сидела совершенно прямо. Когда она пыталась есть, вилка дрожала в ее руке.
– Убери тарелку, Мария, – сказала она.
Подали уток, Кьер предложил тост за здоровье Бая.
– Вот узе у кого золотое сердце, вот уж кто друг так друг. Твое здоровье!
Гости оживились, усердно чокались друг с другом. Заговорили о центрифугах, о новых ценах на рогатый скот.
– А ну, старина, – за удачный год! Бай выпил еще стакан.
Щеки Катинки пылали, лица гостей виделись ей сквозь какую-то мутную пелену. Она прижалась к спинке стула и смотрела на жующего Бая.
– Оно само течет в рот, просто само течет в рот, – убеждал Катинку Кьер, наливая ей в бокал старого бургундского.
– Спасибо, спасибо.
Помещик Мортенсен попросил разрешения поднять бокал… Мортенсен встал и освободил шею от салфетки… Словом, он просит разрешения поднять бокал…
Когда помещик Мортенсен поднимал бокал, он становился набожным… В пятой фразе он непременно поминал тех, «кто ушел ранее нас» и взирает на нас с горних высот…
Еще не было случая, чтобы не нашелся кто-нибудь, кто взирает на Мортенсена с горних высот…
«Свойские ребята» повесили носы и уставились в тарелки.
Катинка почти не слышала, что говорит Мортенсен. Она крепко ухватилась руками за сиденье стула, кровь то приливала к ее щекам, то сбегала с них.
Господин Мортенсен закончил свой тост и пожелал отведать еще кусок утки.
– Милая фру, ваши утки – объедение.
Катинка слышала смутный гул голосов. Когда она встала, ей пришлось опереться о край стола.
Гости перешли в кабинет Бая, Катинка снова рухнула на стул. Бай возвратился.
– Все сошло отлично, Тик, просто блестяще… И ты держалась молодцом…
Катинка выпрямилась на стуле и улыбнулась.
– Да, – сказала она… – Сейчас вам подадут грог…
Бай удалился. Катинка сидела за опустевшим столом, уставленным бутылками и недопитыми стаканами.
Из кабинета доносился хохот и громкий нестройный говор– слышался голос Кьера…
– Отнеси туда лампы, – сказала Катинка. Каждый раз, когда Мария открывала дверь кабинета, до Катинки долетали взрывы хохота.
– Вы бы легли, фру, – сказала Мария.
– Еще успею…
– Ради этих-то обжор. – Мария так хлопнула кухонной дверью, что Катинка вздрогнула.
Посреди стола осталась одна-единственная свеча… Большой, неприбранный стол грустно глядел в полумраке.
Катинка так устала. Посидеть бы здесь тихонько в уголке и собраться с силами.
Мария расхаживала из кухни в кабинет, хлопая дверями…
Как они веселятся… Кто-то запел, – кажется, Свенсен…
Катинка сидела в своем уголке, прислушивалась к голосам и смотрела, как Мария проходит в освещенную дверь со стаканами и бутылками…
Все будет точно так же и тогда, когда она умрет и о ней забудут…
– Мария, – сказала она.
Она попыталась встать и уйти, но не смогла и ухватилась за стену. Мария довела ее до кровати.
– Представляли комедию, а теперь вот и платитесь, – сказала Мария.
Катинка села на край кровати и зашлась в долгом приступе кашля.
– Закрой дверь, – попросила она и снова раскашлялась.
– Надо покормить Бентсена, – сказала она.
– Нажрется еще, успеет, – сказала Мария. Она раздела Катинку и теперь ходила взад и вперед и бранилась на чем свет стоит.
Свенсен густым басом пел в кабинете:
О мой Шарль, ты пришли мне письмо?
Как, бывало, когда-то…
Звякали бокалы.
– Тише, – кричал Кьер. – Эй вы, приятели, тише!
…Катинка задремала было, но проснулась. Вошел Бай.
– Ну, повеселились на славу, – сказал он. От большого количества спиртного голос его звучал возбужденно.
– Они ушли? – спросила Катинка. – Который час?