– Что? О, черт…
Нескромный постоял, окинул взглядом маленькую станцию– она была такой же, как всегда.
Он повернулся и тихо ступил на подножку паровоза.
Поезд скрылся в зимней мгле за далью полей.
Был первый день зимы. Воздух прозрачен, прихваченная легким морозцем земля покрыта тонким слоем снега.
Возле церкви стали собираться мужчины, торжественные, в высоких старомодных цилиндрах. Они шептались, сбившись в кучки, и по очереди подходили и заглядывали в могильную яму, вырытую у самой стены.
В церкви несколько женщин бесшумно расхаживали вокруг гроба и поправляли венки, а дьячок и старушка Иенсен раскладывали на пюпитрах тексты псалмов.
Наконец все было готово.
– И над могилой семьсот пятьдесят третий псалом, – сказала старушка Иенсен.
По случаю «печального события» старушка Иенсен стала чем-то вроде распорядителя. Она с первой минуты взяла усопшую на свое попечение и дома и в церкви. В связи с трауром «институт» был распущен на «осенние каникулы».
Фрекен Иенсен оглядела убранство церкви и подошла к гробу вместе с дьячком: с хоров правильными полукружиями свисали гирлянды, над свечами в алтаре двумя колбасами тянулся траурный креп.
– Прекраснейший вышел гроб по зимнему времени, – сказал дьячок.
Они стали рассматривать венки.
– Красиво плетут венки на мельнице, – сказала фрекен Иенсен.
– Не то что некоторые, – заметил дьячок, он передернул плечами и покосился на венок, присланный семейством Абель.
– Еще бы, – подтвердила фрекен Иенсен, – тут ведь никакого «интереса» нет.
Фрекен Иенсен отошла на несколько шагов и окинула гроб испытующим взглядом.
– Да, – сказала она, – хорошо, что мы выбрали дубовый.
– Позволю себе заметить, и для покойника оно опрятнее, – сказал дьячок.
Зазвонили колокола, фрекен Иенсен вышла из церкви на кладбище. Она здоровалась с отцами своих учениц и одновременно подсчитывала присутствующих.
Пришел Бай в сопровождении двух муг&чин в теплых гамашах; все приподняли шляпы. Старушка Иенсен пожала Баю руку в часовне.
Когда все заняли в церкви свои места, появилось семейство Абель. Шествие возглавляла вдова– по ней было видно, что она одевалась второпях. Оба «птенчика» были в траурных вуалях, точно вдовы.
Луиса-Старшенькая возложила на гроб крест, сплетенный из плюща.
Агнес сидела рядом с пастором. Она не слышала пения и не открывала своего псалтыря. Она сидела и смотрела сквозь слезы на гроб, в котором покоилась ее «прелесть».
Пение стихло. Старый пастор встал и вышел вперед.
Когда Бай увидел, что пастор стоит, сложив руки, у гроба, он заплакал навзрыд.
Старый пастор безмолвно ждал, устремив глаза на гроб. Потом заговорил, почти не повышая голоса. Через окна хоров на гроб и венки струилось зимнее солнце.
Старый пастор говорил о тихих душах в земной юдоли.
Она была тихой– и тихо прожила свою жизнь. Всемогущий Господь, который ведает своих избранников, даровал ей счастливую жизнь с добрым супругом и в неизреченной милости своей ниспослал ей мирную кончину. Да приимет душу ее он, единственный, кому ведомы помыслы и сердца наши, да ниспошлет утешение– он, единственный утешитель наш, тем, кто ныне скорбит о ней.
Аминь.
Старый Линде умолк. Стало совсем тихо.
Вошли носильщики с дьячком и фрекен Иенсен; старушка начала убирать с гроба венки.
Все встали и смотрели вслед гробу, который выносили из церкви под звуки свадебного псалма:
О, как отрадно вдвоем идти
Тропою жизни рука с рукою,
И крест свой легче вдвоем нести,
И счастье сладостней там, где двое.
О да, отрадно
В пути быть вместе,
Когда сияет твой свет, любовь.
Агнес неотрывно смотрела вслед гробу. В распахнутые двери церкви заглядывал солнечный день.
Твой свет, любовь…
Подошли к могиле. Гроб покачивался на руках у мужчин, конец веревки выскользнул из рук могильщика и упал на дно ямы.
Все ждали, пока поймают веревку и перекинут ее вокруг гроба…
Бай схватился за какой-то куст, точно собирался его сломать, веревка натянулась, гроб подтолкнули и стали опускать вниз.
Агнес закрыла глаза.
О, как печально для двух сердец,
Когда разлуки час наступает.
Но в милосердье своем Творец
Сердца навеки соединяет.
О да, отрадно
Соединиться
Там, где нетленен
Твой свет, любовь…
– Ну, ну, зять. – Гамаши с двух сторон поддерживали рыдающего Бая.
Пение смолкло. Все затихло, над обнаженными головами ни звука, ни ветерка.