– Старая рухлядь, – говорил он.
– Пусть лежит, Бай, – отзывалась она. – Раз уж я навела порядок.
И она продолжала записывать имена котильонных партнеров.
Иногда она перечитывала стихи, которые давным-давно переписала в свой альбом.
В верхнем отделении секретера хранилось столовое серебро, а в ящике под ним лежала ее свадебная фата и увядший венок из миртов.
Эти вещи она тоже вынимала, расправляла их и убирала обратно.
Она могла часами сидеть над выдвинутым ящиком, по привычке праздно опустив руки.
И только изредка тихонько поглаживала фату…
Подвенечная фата уже совсем пожелтела.
Да ведь и времени с тех пор прошло немало. Целых десять лет…
Да– теперь уже и старость не за горами. Ей исполнилось тридцать два.
…Супругов Бай в округе любили. Приветливые, гостеприимные люди, – стоит кому-нибудь из знакомых заглянуть на станцию – и на плите уже кипит кофейник.
Бай был человек компанейский и дела содержал в порядке, хотя и не проявлял особого служебного рвения.
Фру Бай была, правда, немного молчалива, но на ее кроткое лицо было приятно смотреть. Когда у Бая затевался большой ломбер, она казалась среди местных дам девочкой.
– Жаль только, что детей у них нет, – говорила фру Линде, когда они вдвоем с пастором плелись вечером от Баев домой. – Люди состоятельные, средств у них хватило бы. Стыд и срам, что живут они одни-одинешеньки…
– Господь дарует жизнь по неизреченной милости своей, матушка, – говорил пастор.
– Да свершится воля его, – отвечала пасторша. У самих Линде было десять детей.
Семерых Господь прибрал в младенчестве. Когда старому пастору приходилось хоронить детей, он всегда вспоминал своих семерых покойников.
Фру Бай перестала играть. Она сидела и думала, что надо бы встать и зажечь лампу. Но потом крикнула служанке, чтобы та принесла лампу, а сама продолжала сидеть у фортепиано.
Мария внесла зажженную лампу. Расстелила скатерть и накрыла стол к чаю.
– Который час? – спросила фру Бай.
– Вот-вот придет восьмичасовой, – ответила Мария.
– А мне и невдомек…
Фру Бай закуталась потеплее и вышла.
– Что поезд? – спросила она в конторе.
– Прибудет с минуты на минуту, – ответил Бай. Он стоял у телеграфного аппарата.
– Телеграмма?
– Да…
– Кому?
– В поселок…
– Что ж, Ане доставит…
Фру Бай вышла на платформу. Она любила смотреть, как в сумерках приходят и уходят поезда.
Сначала далекий, далекий гул, потом грохот, когда поезд катит через мост, а впереди бежит сноп света, и, наконец, тяжелая, колышущаяся масса выползает из темноты и превращается в вагоны, – поезд останавливается, и она видит кондукторов, почтовый вагон и светлые купе…
И вот он снова ушел, и грохот замер вдали, и кругом снова тишина, еще более глухая, чем прежде.
Стрелочник потушил фонари, сначала на платформе, потом над дверью вокзала.
Теперь светились только два окна– две лунные дорожки в непроглядной тьме.
Фру Бай вошла в дом.
Подали чай, потом Бай обыкновенно читал газеты и пил грог– когда стакан, а когда и два. Бай читал только правительственные газеты. Сам он выписывал «Нашональтиденде» и еще читал «Дагблад», которую получал Кьер.
Если оппозиции «давали по зубам», Бай стучал по столу кулаком так, что стаканы звенели. Некоторые фразы он читал вслух и хохотал.
Фру Бай слушала молча. Политика ее не интересовала. К тому лее по вечерам ее неудержимо клонило в сон.
– Ну, пожалуй, пора, – сказал Бай.
Он встал и зажег ручной фонарь. Бай по вечерам делал обход, проверяя, все ли заперто и переведена ли стрелка для ночного поезда.
– Ты можешь ложиться, Мария, – сказала фру Бай с порога кухни. Дремавшая на стуле Мария проснулась.
– Спокойной ночи, фру, – сказала она спросонья.
– Спокойной ночи.
В гостиной фру Бай сняла с подоконника цветы и поставила их на пол. По ночам они так и стояли в ряд на полу. Возвратился Бай.
– Ночью похолодает, – сказал он.
– Я уже думала… насчет роз. Я сегодня осматривала кусты.
– Да, – сказал Бай, – пора их укрывать.
Бай прошел в спальню и начал раздеваться. Дверь была распахнута настежь.