– Как много звезд в этом году, – говорила Катинка.
– Да, куда больше, чем в прошлом, Тик. – Бай всегда оживлялся, посидев «в мужской компании».
– Пожалуй, – подтверждала Катинка.
– Редкостная погода, – говорил Хус.
– Верно. – Это отзывался Бай. – Канун Рождества и морозец.
– Он продержится до Нового года…
– Да ну? Неужто…
Они шли молча, а когда разговор завязывался опять, он снова был о чем-нибудь в этом лее роде.
У поворота супруги Бай прощались с Хусом.
По дороге к дому Катинка напевала. На станции Бай брал ручной фонарь и шел осматривать путь перед ночным поездом, а она оставалась стоять на пороге.
Возвращался Бай.
– Ну, вот и все, – говорил он. Катинка медленно выдыхала воздух.
– Какой славный мороз, – говорила она и отгоняла рукой пар, сгустившийся от ее дыхания.
Они входили в дом.
Бай докуривал в постели сигару. Потом говорил:
– Славный малый Хус, ей-ей, славный малый… Только рохля…
Фру Бай сидела перед зеркалом. Она смеялась. Но Кьеру Бай признавался с глазу на глаз, что уверен – Хус ни черта не смыслит в бабах.
– Я иной раз пускаю пробный шар, когда он заходит к нам вечерком… Но уверен– ни черта он не смыслит в бабах.
– Что поделаешь, дружище Бай, – говорил Кьер, и они хлопали друг друга по спине и радостно гоготали. – Не всем же быть знатоками…
– Точно… А Хус– уверен, ни черта он не смыслит.
Их звали в гостиную пить кофе.
В последние дни перед Рождеством на станции было оживленно. Все что-то получали, что-то отправляли – ни у кого недоставало терпения ждать почтальона.
Сестры Абель рассылали поздравительные открытки и справлялись о посылках.
Фрекен Иенсен принесла ящичек для сигар, перевязанный бечевкой, вдоль которой в виде украшения шли сургучные печати.
– Я сама его делала, фру Бай. Ручная работа, – сказала фрекен Иенсен. Ручная работа предназначалась для сестры.
– А фру Абель ездила вчера в Рандерс… – сказала фру Бай.
– Получила годовую ренту, – кисло заметила фрекен Иенсен.
– Домой она вернулась с кучей свертков…
– Еще бы…
– Рождество вы, конечно, справляете у фру Абель?
– Нет, фру Бай… Правда, мы живем в одном доме… Но это такие люди… Они думают только о себе…
– Прежде вы, бывало, проводили этот день в доме пастора.
– Нет, нет, только не у фру Абель, – продолжала фрекен Иенсен. – Не с каждым человеком станешь…
Фру Бай предложила фрекен Иенсен встретить рождество вместе с ними.
Вечером, когда Бай вернулся с обхода, она завела об этом разговор.
– Матиас, – сказала она, – она называла мужа по имени, когда ей предстояло сообщить ему какую-либо сомнительную новость. – Мне пришлось пригласить к нам на рождество старушку Иенсен… Она ведь не может пойти к Линде…
– Хм… Мне-то что. – Бай терпеть не мог «плешивую каргу». – На здоровье, устраивай у себя в доме богадельню.
Бай прошелся по комнате.
– Стало быть, к Абелям она не пойдет, – сказал он.
– В том-то и дело, Матиас… Они ее не пригласили.
– И правильно сделали, – сказал Бай, стягивая с ног сапоги. – Тебе одной охота с ней возиться.
Фру Бай была рада, что разговор с мужем уже позади. …Фрекен Иенсен явилась в половине шестого с плетеной корзинкой и мопсом.
Она извинилась, что принесла с собой Бель-Ами.
– Вообще-то я оставляю его у фру Абель, я всегда запираю его у них. Но нынче, понимаете, мне не хотелось… Он не помешает… у него очень тихий нрав.
Мопса положили на подстилку в спальне. Там он и остался. Он страдал сонной болезнью и совсем не шумел– только посапывал во сне.
– Он спит, как дитя, – сказала фрекен Иенсен. Она вынула из корзины воротничок и нарукавники.
Бель-Ами причинял хлопоты, только когда приходило время возвращаться домой. Он совершенно отвык двигаться.
Через каждые десять шагов он останавливался и скулил, поджав хвост.
Если поблизости никого не было, фрекен Иенсен брала мопса на руки.
В шесть часов сели за стол. Елка стояла в углу. Малыш-Бентсен с приглаженным хохолком щеголял в конфирмационном костюме.