– Но эта гораздо лучше…
И Катинка все стояла с шалью в руках.
Поспав после обеда, Бай снова пришел в хорошее настроение, и теперь, за чаем, все выпили по рюмочке настоящего рома.
Малыш-Бентсен впал в такое блаженное состояние, что помчался наверх в свою каморку и принес стихи собственного сочинения, которые записывал на клочках бумаги – на обороте старых тарифов и счетов.
Он стал читать их вслух, а Бай хохотал и хлопал себя по животу. Катинка улыбалась, кутаясь в шаль, подаренную Хусом.
Под конец фрекен Иенсен заиграла тирольский вальс, и Бентсен не без некоторой робости юркнул на кухню и закружил Марию– да так, что она только взвизгивала.
Фрекен Иенсен собралась уходить, и все стали будить Бель-Ами. Мопса никакими силами было не поднять с подстилки. Когда фрекен Иенсен отвернулась, Бай наступил мопсу на обрубок хвоста.
Бентсен предложил проводить фрекен Иенсен. Но старуха, как огня боявшаяся темноты, отказалась наотрез и пожелала идти одна.
Фрекен Иенсен не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как она несет мопса на руках.
Все проводили ее до калитки и, стоя у изгороди, несколько раз прокричали ей вслед: «Счастливого Рождества!».
Бель-Ами стоял, поскуливая, посреди заснеженной дороги и не трогался с места.
Убедившись, что все вернулись в дом, фрекен Иенсен наклонилась и взяла мопса под мышку.
Фрекен Иенсен шествовала в рождественскую ночь домой, закутанная, как эскимоска.
Катинка распахнула окна в гостиной, – в комнату ворвался холодный воздух.
– Вот ведь старое чучело, – сказал Бай. Он был исполнен человеколюбивого самодовольства оттого, что фрекен Иенсен провела этот вечер у них в доме.
– Бедняжка, – сказала Катинка. Она стояла у окна и глядела вдаль на белые поля.
– Ты что, забыла про свой кашель? – сказал Бай. Он закрыл дверь в спальню.
Бентсен шел по платформе, направляясь к себе в каморку.
– Она все-таки взяла мопса на руки, – сказал Бентсен. Он спрятался за изгородью, чтобы подстеречь эту минуту. – Счастливого Рождества, фру Бай…
– Счастливого рождества, Бентсен.
Двери хлопнули еще раз-другой, и все стихло. Только тихонько гудели телеграфные провода.
Перед тем как идти к обедне, Катинка вышла покормить голубей. Воздух был чист и прозрачен. Из-за леса доносился звон колоколов. Через заснеженные поля по расчищенным тропинкам в церковь гуськом тянулись крестьяне.
Они кучками толпились у церкви, ожидая начала службы, и поздравляли друг друга с праздником. Женщины подавали друг другу кончики пальцев и что-то говорили шепотком.
А потом снова стояли молча, покуда не подходила новая собеседница.
Супруги Бай немного запоздали– церковь была уже полным-полна. Катинка кивнула Хусу, стоявшему у самых дверей: «С праздником», – и прошла на свое место.
Она сидела рядом с дамами Абель, как раз позади семьи пастора.
«Птенчики» Абель утопали в кисее и замысловатых оборках.
По большим церковным праздникам во время обряда пожертвования фру Линде была начеку. На деньги от пожертвований да еще на выручку от продажи молочных телят она «одевала» себя и дочь.
Но фрекен Линде никогда не ходила в церковь в дни «пляски вокруг носового платка».
Зазвучали старинные рождественские псалмы, – понемногу все стали подтягивать, и стар и млад. Голоса торжественно и радостно отдавались под сводами. Зимнее солнце заглядывало в окна, освещая белые стены. Старый пастор говорил о пастухах в поле и о людях, чей Спаситель родился в этот день, – говорил простыми обыденными словами, и от этих слов на его паству нисходил какой-то бесхитростный покой.
Катинка все еще была под обаянием этого торжественного настроения, когда длинная вереница прихожан потянулась к алтарю с пожертвованиями. Мужчины шли, тяжело ступая по каменным плитам, и возвращались на свои места все с теми же застывшими лицами.
Женщины плыли к алтарю, краснея и смущаясь, и неотрывно глядели на носовой платок пастора, приготовленный для пожертвований.
Пасторша не спускала глаз с рук, тянувшихся к алтарю.
Фру Линде недаром тридцать пять лет была женой пастора, – бесчисленное множество раз присутствовала она на обрядах приношения. Она по рукам угадывала, кто сколько пожертвовал…
Те, кто жертвовал мало, и те, кто жертвовал больше, по-разному вынимали руки из кармана.
Фру Линде прикинула на глаз и решила, что нынешнее рождество принесет средний доход.
У выхода из церкви супруги Бай встретили Хуса. Все полной грудью вдыхали свежий воздух и наперебой поздравляли друг друга с рождеством.
Показался пастор с завязанным в узелок носовым платком– начались поклоны и приседания.
– Ну что ж, фрекен Иенсен, поздравим друг друга с Рождеством Христовым, – сказал старый пастор.
Катинка вышла за церковную ограду вместе с Хусом. Бай немного отстал, заговорившись с Кьером. Катинка и Хус пошли по дороге вдвоем.
Солнце искрилось на белоснежных полях; на усадебных флагштоках в прозрачном воздухе реяли национальные флаги.
Прихожане группами расходились по домам.
В ушах Катинки еще звучали рождественские псалмы, и все было окрашено какой-то праздничной радостью.
– Чудесное Рождество, – сказала она.
– Да, – ответил он, вложив в это «да» всю свою убежденность. – И как хорошо говорил пастор, – добавил он немного погодя.
– Да, – отозвалась Катинка, – очень хорошая проповедь. Они прошли еще несколько шагов.
– А ведь я еще не поблагодарила вас, – вдруг сказала Катинка. – За шаль…
– Не стоит благодарности.
– Очень даже стоит… я так обрадовалась. У меня была почти такая же, но я ее прожгла…
– Я знаю… Она была на вас в день моего приезда.