Кроме того, ситуация подталкивала к гипотезе: Талызину ничего не стоит послать засланца ко всем чертям, в органы правопорядка не обращаясь. Завидный кругозор инженера мог, с немалой долей вероятности, подсказать: у израильтян в СССР руки коротки, и агент тривиально блефует. Знание адресов ближайших родственников – не самый убедительный аргумент для шантажа. По запросу адресная справка, пусть не столь оперативно, как Черепанов, сведения о месте жительства почти любого советского гражданина отстучит. Так что в эти минуты, следуя к месту промежуточной встречи с Таней, Шахара донимала как раз вероятность банального от ворот поворот. Зря, между прочим.
Едва вчера был озвучен ультиматум, как Талызин осознал, что никакой паранойей здесь и не пахнет. Лазутчик – настоящий громила, пусть фасад его где нормативен, а где импонирует. При этом непреодолимым казалось иное. Характер подряда внушал: делегировало гастролера государство. И не разваливающийся совок, который никто, включая Семена Петровича, не принимал всерьез, а амбициозный Израиль.
Общаясь с иракскими коллегами, Талызин в свое время прознал, какую неизлечимую травму национальному самосознанию нанес бомбовый удар по ядерному реактору «Осирак» в 1981 г., исполненный израильтянами исподтишка, без предостережений. Теперь, когда неделей ранее Саддам выбросил свой последний козырь, пригрозив Израилю – в случае вторжения коалиции – химической зимой, правительство Ицхака Шамира объявило в стране военное положение. А коль советский инженер им зачем-то понадобился, то как дважды два просчитывалось, что церемониться ни с ним, ни с его семьей не станут. В условиях военного времени парочка заурядных жизней, к тому же иноплеменных, разменная монета да и только!
Но то было лишь затравкой глухого прозрения. О его планируемой командировке в Ирак, тайне из тайн, знали лишь считанные лица. Все они – аппаратчики высшего звена. Достаточно того, что общался с Талызиным напрямую зампредседателя ГКЭС по кадрам. Стало быть, слили его израильтянам из самых государственных верхов. Оттого обращаться за защитой, можно сказать, было не к кому, если сам купол державы пошел по швам.
В довершение ко всему, пустые соты потерпевшего крах общества на глазах прибирал к рукам криминал. Причем столь стремительно, что Талызину казалось: уголовное сообщество вот-вот подменит собой государство или, по меньшей мере, функцию правопорядка у него отберет. Наглые, уверовавшие в свою безнаказанность лица уже встречались почти у каждого объекта, где теплились экономические интересы: на рынках, в магазинах, в ресторанах, у ларьков. Циркулировали слухи об обкладывании кооперативщиков данью, двукратном скачке статистики по убийствам и грабежам, на самом деле слухами не являвшимися. Талызин, член бюро облисполкома, знал это точно. Так что лицезрев ближневосточного засланца, Семен Петрович тотчас рассмотрел, при всей уникальности образа, знакомый почерк: бравирование грубой силой и блуждающий, мало что говорящий взгляд. И эта незаземленность вселяла больше страха, нежели сами угрозы.
Словом, угораздило тихого, интеллигентного пьяницу влипнуть в какой-то явно не советский, вгоняющий в топь гипотез переплет. Как ни странно, тащил тот не на север, а на юг, который вот-вот, точно копна сена, вспыхнет.
Два тридцать пять по полудню. Контрольные три минуты истекли, однако засланец вновь не объявился. «Что за дьявольщина? Игра в лжесвиданки юных девиц? Так это называется»? – чертыхался про себя Талызин, порываясь уйти. Но что-то удерживало, пока неуловимое.
Семен Петрович оперся одним локтем о прилавок, но душевного равновесия не обрел. Перенес центр тяжести на другую руку, но не надолго. Выпрямился, после чего прошелся.
Показался милицейский патруль, с ленцой прогуливающийся вдоль мясных рядов. Тут Семен Петрович вспомнил, что несколькими минутами ранее с этими служивыми он уже пересекался, только двигались они в противоположном направлении. Классическое отбывания номера в режиме «километро-час».
Талызин задумался: «Собственно, почему я к властям не обратился за помощью? Будто не в своей стране…Ах да! Были бы дочь и мать тут, дома, на виду, не раздумывл бы. А так, пойми, что у злоумышленников на уме, на скольких мушках держат. Да и вообще: кому сейчас в совке до кого!»
Тут его охватило самое муторное человеческое чувство – раскаяние. С десяток раз до обеда он тянулся к телефону, чтобы связаться с дочерью, но рука замирала на полпути. Тогда ему казалось: не навреди. Ныне же он оценил свою немощь по-иному. Постзапойный синдром деформирует естество, населяя сознание мерзкими страхами – соплями подкорки. В них вязнет воля, искажаются понятия добра и зла. Все, что чувствуешь, тебя неотвратимо развенчают, при полном непонимании в чем.
Так что доигрался, Сеня, заключил, в конце концов, Талызин, до примитивного животного, вздрагивающего от малейшего шороха себя низвел. Отцовский инстинкт пропил даже!
Треск рации уже растворился в людском гуле, когда мысли Талызина вновь вернулись к патрулю. Не спугнул ли тот гастролера? Тогда, что помешало встрече накануне? Служивые-то у магазина не замечались…
– Семен, не делай поворот. Иди в туалет, через две минута, – впился иголками в спину шепоток.
Талызин все же обернулся, но не сразу – секунд тридцать спустя, чтобы обнаружить: «шептуна» и след простыл. Лишь ведущая в техническую зону дверь чуть покачивалась, что, впрочем, ни о чем не говорило. Пусть добрая половина торговых площадей к этому часу опустела, движения в проходах хватало.
Сверившись с часами, Семен Петрович потопал к туалету. Между тем сквозь его припухлый, заторможенный лик пробивался лучик расставания с бременем: мол, лучше двигаться хоть куда, чем стоять, как кол, без толку.
В техзоне – уйма народу: персонал и торгаши, в основном, с тележками. Едва разъезжаются, сворачивая полный барышей, но, судя по рассеянным, неприветливым лицам, не очень радостный день. Будто не канун Нового года, а паскудный, жаждущий пива понедельник. Не туда Горбач рванул – с инженерии душ начинать надо было, размышлял Талызин.
Гастролер вырос как из-под земли, но не по фронту, а с боку, пристроившись. Жестом дал знать: продолжай по курсу. Причем узнавался больше по пальто. Вместо лыжной шапочки – меховая шапка, отстегнутыми ушами закрывающая треть лица, в правой руке авоська с тушкой гуся. При этом большая часть публики – без головных уборов, температура-то в районе нуля. В самом же помещении рынка – плюсовая.
Но новизна не в камуфляже и смене образа – со спортивного на бытовой, а в потере самоконтроля. Засланец ужасно нервничал: частил шаг, смотрел по сторонам, то и дело порываясь взглянуть за спину.
У туалета вновь жест, зовущий продолжить движение – в отсек боксов. Одна из дверей распахнута настежь, бокс пуст, пол усеян ломанными стеблями хризантем. Засланец остановился и, будто заглядывая внутрь, изучил между делом обстановку за спиной.
– Пошли, Семен, обратно, – ни с того ни с сего скомандовал гастролер, причем совершенно невозмутимо. – И объясняй, что в Москва сказали.
Рассказывать Талызину было, собственно, нечего, а вот разъяснять пришлось. 31 декабря – наихудший день для любых бюрократических начинаний, поскольку большую часть управленцев на рабочем месте не застать. Затерялся где-то и куратор Семена Петровича, зампредседателя ГКЭС по кадрам. Оказалось, по местной традиции, изумившей гастролера, на ближайшие три дня. Первого и второго января – общенациональные выходные.
Поначалу засланец перебивал, уточняя каждое слово, но скорее, выказывая недоверие. Однако спустя минуту-другую слушал покорно, про себя лихорадочно соображая. Чувствовалось, что воспринимает рассказчика всерьез, в достоверности сведений не сомневаясь. В какой-то момент Талызину даже показалось, что гастролер теряет к нему интерес, будто вариант тупиковый, стало быть, жаль усилий и времени. И Семен Петрович не на шутку испугался.
Самое любопытное: со всеми на то основаниями. Окажись инженер для операции бесперспективен или прояви строптивость, Шахар бы его буднично в Клязьме утопил, как посвященного пусть не в суть, так в сегмент конфигурации заговора, для Израиля жизненно важного. Между тем с семьей Талызина счетов сводить не стали бы по нескольким соображениям. Главенствующее из них: крайне нерациональный шаг в условиях жесточайшего временного цейтнота. Так что Шахар, угрожая расправиться с матерью и дочерью, элементарно блефовал. Возможности «Моссада» в СССР на тот момент топтались вокруг нуля. Ко всему прочему, отсутствовал назидательный элемент расправы. Зачем марать руки о невинных людей, безнадежно далеких от бдижневосточного гадюшника?
Очередным блефом было и потеря к объекту интереса, разыгранное лазутчиком. Лицензированный злодей, владевший всеми оттенками искусства шантажа, знал, что непрямые намеки порой нагнетают угрозу сильнее, нежели занесенный кулак. Причем, как правило, у индивидуумов высокого интеллекта. Так что, будто самоустраняясь, лазутчик между делом проверял подопытного на психо-детекторе лжи.
Между тем никакой иного кандидата на роль легального связного, кроме Талызина, у израильтян на тот момент не было. Ознакомившись с размахом ночных розысков Черепанова, Шахар с предложенной фигурой согласился. Стало быть, подразумевалось, что он отработает главного инженера до конца. Более того, пока тот встроен в схему, обречен сдувать с него пылинки. Хоть и весьма назойливо…
***
На одной из малогабаритных квартир Владимира Новый 1991 год встречала весьма любопытная компания из двух пар. Их то сплачивала, то разъединяла гамма контрастов – внешних данных и противоречивой энергетики, циркулировавшей по условной окружности.
Пары, в первую очередь, разнились возрастом – отталкиваясь от среднеарифметической величины, лет на тринадцать, в приблизительном соотношении 43-30. Во-вторых, разными типами харизмы. Старшая чета – образец корректной сдержанности – завидное, присущее лишь немногим индивидуумам свойство, но на фоне довольно заурядной внешности. Те же, кто помоложе, буквально фонтанировали эмоциями и красотой: изящных черт, а-ля Иисус, с богатой мимикой, герой-любовник и писаная матрешка с ямочками, млеющая в поле избранника.
Не согласовывались и образующие пары токи. «Тридцатилетних» связывала реакция молодых дрожжей, а «сорокалетних» – помесь стеснительности и тихого обожания. Казалось, обе четы едва знакомы, только в орбите молодых гуляла шаровая молния, а вот у зрелости день Святого Валентина никак не наступал. Точнее, стрелы Купидона прошли мимо мужской половины, но сразив прекрасный пол.
Между тем стержнем компании был герой-любовник, норовивший услужить как дамам, так и старшему товарищу: расфасовывал блюда, подбавлял шампанское и… томатный сок себе и визави. Похохатывал, выразительно жестикулировал, при этом едва извлекал из себя слово-другое в атмосфере активного общения. После же полуночи – развлекал танцами прекрасный пол, где смущая, а где зажигая латиноамериканским темпераментом и чувством ритма. Словом, массовик-затейник, пришедшийся коллективу ко двору.
В какой-то момент хозяйка стола, разуверившись расшевелить сдержанность объекта своих пристрастий, стала задерживать на душе компании восхищенные взгляды. При этом не очень-то покушалась на идиллию новоиспеченных голубков. Молодец к тому времени все реже обнимал млеющую матрешку и все чаще переглядывался с визави, казалось, в крепнущем мужском взаимопонимании.
Где-то после двух, отведав гуся, мужчины удалились на кухню, будто на напрашивавшийся перекур, притом что оба табаком не баловались. Должно быть, развеяться или анекдоты потравить. Благо, не в пример провизии, в совке они не только не переводились, а множились – жизнь-то сподобилась в один сплошной, где горький, а где похабный анекдот. Между тем вездесущий конферансье-застрельщик, точно сорвав голос, обозначал себя одним шепотом. Впрочем, вполголоса общался с ним и собеседник. До женского анклава их диалог, можно сказать, не доходил, разве что однажды послышалось «Москва».
Как бы там ни было, дамы держали ушки на макушке, внимательно вслушиваясь. Не вызывало сомнений, что их помыслы витают вокруг вторых половин, у красивенькой матрешки пробуждая тревогу, а у старшей дамы – грусть. Вскоре они переключились на «Голубой огонек», время от времени косясь в коридор. Получалось, что общаться один на один им не о чем.
Компания воссоединилась через полчаса, но весьма условно – мужчины даже не заняли свои прежние места. Более того, оказалось, они никакие не спутники дам, ибо с интервалом в полчаса средних лет товарищ и затейливый герой-любовник со своими половинами расстались. Первый раскланялся прямо в зале, едва вернувшись, а второй – у дома матрешки с ямочками, через упомянутые полчаса.
Троица покидала место торжества, кардинально преобразившись. Затейник торопился убраться, явно посеяв на кухне изыск манер (чуть не забыл облачить свою даму в пальто), его собрат по полу комплексовал, избегая встретиться взглядом с хозяйкой торжества. А красна девица страшно злилась, как несложно было догадаться, из-за внезапной трещины в их с затейником отношениях.
В такси, по пути к себе домой, она и вовсе окрысилась, отметая поползновения ухажера оправдаться за непредвиденный срыв торжества. По приезде, выскочила, как угорелая, демонстративно захлопнув дверцу перед носом двинувшегося ей вслед уже не героя-, а горе-любовника. Между тем публичное отлучение его не остановило. У подъезда он красну девицу нагнал и заключил в объятья. Та отчаянно вырывалась, но вмиг уняла пыл, когда ухажер грохнулся коленями на мокрый асфальт, обхватывая ее ноги и прижимаясь головой к ее животу. Казалось, он всем естеством жаждет обмакнуться в тело пассии. Таксист и старший товарищ выкатили шары, после чего деликатно потупились, не проронив ни слова.
Девица отжала лицо воздыхателя, но, не отваживая, – внимательно всматривалась в черты, будто в последний раз. Взъерошила знатную гриву, прикрыла ладошками глаза, судя по бешенному блеску, на грани безумия, и была такова, незаметно выскочив из объятий.
Так троица преобразовалась в двоицу, подбавив между тем таксисту работы. Спустя четверть часа тот доставил пассажиров по названному старшим товарищем адресу и терпеливо их дожидался. Пассажиры вернулись спустя сорок минут с объемистым чемоданом, на котором замечалась наклейка багдадского аэропорта годичной давности. Пока старший загружал поклажу в багажник, молодой распорядился: «Вокзал». Вскоре двоица располагалась в совершенно пустом вагоне первой по расписанию московской электрички.
До самой Москвы компаньоны безмолвствовали, лишь изредка посматривая друг на друга. Казалось, их связывает некая тайна, от которой никуда не убежишь. И она их крест, а может, судьба, если не то и другое.
Меж тем дамы распавшейся компании, как и нежданно исчезнувшие мужчины, до самого утра бодрствовали. Хозяйка неудавшегося тожества мыла холодной водой посуду (горячей как неделю не было), вытирая рукавами халата слезы. Но расквитавшись с санитарией, буднично улеглась спать.
Красна девица, напротив, до девяти утра, сидя в кресле, бездельничала, казалось, в сладких высях паря. Отведав грез, решилась навести в квартире порядок. Вскоре наткнулась на комплект белья. Пользовалась им всего раз, правда, расстилала для напольного отдыха.
Перебирая, она заметила на наволочке длинный мужской волос, цвета смоль, волнистый. Смешалась в чувствах, словно раздумывая, куда его деть. Достала из трюмо ридикюль, где, наряду с разными безделушками, хранились завернутые в целлофан первые волосы сынишки. Некоторое время колебалась, но в итоге вернула сумочку на место. Прошла к окну, отворила форточку и плавным движение ладони сплавила волос, будто запуская воздушного змея в свободное плавание. Отправилась за сыном, оставленным на новогоднюю ночь у соседки.
Глава 9
1 января 1991 года 13:30 г. Москва квартира Председателя КГБ СССР В.А. Крючкова
Обычно невозмутимый Владимир Александрович не находил себе места: ерзал в кресле, хлестал минералку, бросал и вновь начинал обзорную статью в «Бильд». Между тем гнетущее полстраны похмелье – не его случай. Председатель, по убеждению, непьющий человек. В полночь, за компанию с женой, Крючков едва осилил бокал шампанского.
Лучше бы махнул глоток водки для аппетита, злился он ныне, не шампанское, а форменная бурда! Из-за него живот пучит. Ладно, слюни не распускай. Вот-вот Агеев с супругой явится, переодевайся.
Спустя полчаса Агеева, первого заместителя Председателя, встречал привычный фасад шефа – бесконечно собранного и совершенно бесстрастного аскета. Эдакая помесь Генриха Гиммлера и Вячеслава Молотова. Их внешняя неказистость лишь работала на образ, оттеняя неординарную натуру.
Крючков обменялся с гостями новогодними здравницами, словно дежурным рукопожатием, после чего помог им разоблачиться. Своими худыми, флегматичными конечностями, чем-то напоминал вешалку с рожками, куда пристроил пальто гостей. Покончив с гардеробным церемониалом, отправил супруге некий посыл, казалось, затерявшийся в толстых линзах, но без труда расшифрованный. Та тут же увела жену Агеева на кухню, приняв гостинцы – торт и бутылку «Игристого».
Кивком головы Крючков пригласил Агеева в кабинет, а жестом руки, уже внутри, – на диван. Тем не менее добрую минуту, сидя, молчал, пытаясь совладать с очередным капризом утробы. Будто справившись, подобрал лежавшую подле него газету и переправилл на журнальный столик, прежде на нее мельком взглянув. Медленно повернувшись, обратился: