Босс раздраженно вскинул руку, враз осадившую словесный поток, после чего потер виски.
– Понимаешь, Дорон, – тяжко вздохнув, струил тоску директор, – ты точно выразился «девка по вызову». Знаешь почему? Положа руку на сердце, мы таковые и есть, дальше вечера и сиюминутной выгоды не заглядываем. Может, даже хуже… Шлюха хоть кондомом оберегается, нам – и он ни к чему. Образовался бугорок какой, будто для Израиля опасный, – грейдер вызываем. Ни тебе туннелей, ни тебе объездного пути. А завтра – хоть трава не расти. Только… – босс прервался, казалось, подбирая слова, – у любого действия есть противодействие и, как известно, чем крупнее калибр, тем сильнее отдача.
– Что-то я не пойму… Какая левая собака тебя укусила? – изумленно артикулировал Биренбойм. – Надо же, в такую годину… когда московский проект, наш последний шанс, можно сказать, на мази.
– Шанс-то шанс, Дорон, – подбавив уверенности, продолжил директор, – только, сработай твой план, хоть и судьбоносный для Израиля, одна из подпорок современной цивилизации рухнет. И если мы, «Моссад», будем и дальше попирать все и вся, сжигая мосты, то друг за другом порушим и остальные.
– Ну, ты даешь, Моше…
– Это мы здесь даем-зажигаем! – воскликнул, не дав договорить оперу, директор. – Смотри! Изгаляясь в изобретательности и коварстве, мы неумолимо выкорчевываем арабский террор. Чего добились? Одно поколение ненависти, передаваемое с молоком матери, сменяет другое, лишь распаляя движение протеста. А оккупационный режим в Газе, Южном Ливане, на Западном Берегу – что это? Отвечу: примитивный колониализм 18-19 веков, не вчера канувший в Лету как отживший свое. А созываемые «Хамасом» отделения смертников, о чем лишь считанным единицам пока известно, как это называется? Да очень просто: мироощущение фатализма – целая, хоть и дико искривленная, культура отчаяния. Ты думаешь: все это сойдет с рук?
– Прости, Моше, – перебил Биренбойм, – к чему ты клонишь? Остановить московский проект из-за не просчитываемых последствий? Или о своем духовном перерождении возвестить хочешь? Первое вряд ли получится, с тех пор как премьер зажег зеленый свет, пусть он посвящен лишь частично… Второе же – отнюдь не новость. То, что Шавит левых взглядов, известно, хоть ты и не выпячивал. Только ты, Моше, нужен «Моссаду» поболей меня или кого-то другого. Хотя бы тем, что в моссадовском террарии хоть за видимостью приличий следишь, подправляя наши слетевшие с катушек мозги. Однако, – хмыкнул Биренбойм, – ты – солдат, миссию которого взвалил на себя добровольно. И кому, как ни тебе, бывшему узнику «Освенцима», известно чувство подлинной, тотальной безысходности, отведанное в абсолютной мере только одним народом – евреями. Оказалось, однако, не до конца… Так что если ты сейчас улизнешь в кусты, память шести миллионов, многих из которых видел воочию, предашь. И очень надеюсь, что обижаться на меня, тем более, точить зуб не станешь. Кроме того, не думай, что мы здесь все социопаты, выставляющие себя, по обстоятельствам, то сорвиголовами, то олигофренами. Мир, населяемый Ахмедами, Исмаилами и Мухаммедами, лучшего не заслуживает. Твоя, весьма мудрая, философия им не нужна. Обрати внимание: в беспорядках, периодически возникающих в арабских кварталах Марселя и Парижа, мусульмане почему-то режут друг друга, органичный зов к кровопролитию за десятилетия, проведенные в лоне цивилизации, не утолив. Стало быть…
Моше Шавит заразительно рассмеялся, своей неожиданной реакцией оставив собеседника с приоткрытым ртом.
– Знаешь, Дорон, что меня сей момент посетило? – делился директор. – У этого трудного разговора есть уже один плюс…
– Какой? – Биренбойм неуклюже дернулся, ударившись локтем о край столешницы. Нервически почесал ушиб.
– Вдруг выяснилось, после десяти лет знакомства, что ты вполне обычный человек.
– Как это? – вновь поскреб локоть опер.
– Самый что ни на есть обычный, – пояснил босс, – а не управляемый звездами лунатик. Со своими взглядами на мир, даже чувствами. И никакой ты не отморозок, а искалеченный псевдогосударственной системой «Надо!» служака … – Шавит задумался, но вскоре открыл новый абзац:
– Память говоришь… Верно, это все, что осталось, так что пошлем всех и на сей раз. Да, от «Старика» – что нового?
Биренбойм подался вперед и, растопырив ладони, застыл, будто теряясь, что сказать.
– Сегодня шифровки не было, – наконец сообщил опер. – Да и не ожидалась, у них там общенациональный выходной, офисы закрыты до завтра.
– А тебе не кажется, что у затеи перебор гнилых корней? После двух отказов – инженера могли элементарно вычеркнуть и нарядить иного, – перебил директор.
– Маловероятно, Моше. Последний звонок из ГКЭС инженеру – двадцать девятого, да и Черепанову о прочих кандидатах не известно.
– Скажи мне, а зачем «Старик» потащил русского в Москву? Мало того, что нежданный окей, на фоне прежней бескомпромиссной позиции, подозрителен, так еще инженер заявится в ГКЭС без согласований. На их месте – что бы ты подумал?
– Не принципиально, босс, поскольку той заорганизованной России уже нет – телега потеряла колесо, если не все сразу. Однако всю ночь меня досаждало другое… – Опечаленный, мало похожий на себя Биренбойм кротко сложил на коленях руки. – «Старик» хватил лишку, вынудив Черепанова за день подобрать «почтальона». Как ни прискорбно, скорее, по моей установке. Маху дал, каюсь…
– Второй за сегодня позитив: золотого достоинства, зато без души, Дорон кается. Что за день такой? Неужто загадочная, малоизведанная Россия на путь истины наставляет? – явно забавлялся директор.
– Может, ты и прав, – согласился Биренбойм, – только Черепанов, вполне вероятно, себя и операцию засветил.
– Резонно, – поддержал директор, озадачиваясь.
– Словом, босс, напрашивается запасной вариант, следуя теории вероятности…
***
2 января 1991 г. 23:45 Израиль, семья новых репатриантов
– Ефим, мне не хочется умирать…
– Брось, Стелла, обойдется. И такие, как ты, не умирают…
– А какие, Ефим?
– Наверное, те, кто живут, не задумываясь, мгновением. Ты слишком себя, родимую, любишь, выживешь…
– Дурак ты, Ефим, дурак со слоновой кожей. Хотя бы для приличия соврал: свою семью от войны уберегу.
– Ложь во благо? Где-то вычитал: ложь – язык любви…
– Такой же, как и ты, дурак, сморозил. Ему, как и тебе, чувство любви не знакомо.
Стелла, привлекательная женщина тридцати шести лет, отвернулась, всхлипнула. Ефим, ее супруг и одногодка, какое-то время морщился в подушку, раздумывая, может, он и правда черствый сухарь, а не разобидевшийся на ущербность бытия романтик. Застряв в вязкой кашице неблагодарного диспута, Ефим суженную обнял.
– Не плачь и так тошно.
Стелла, неохотно переместившись на спину, устремила взор в отсвечиваемый луной потолок. Неуверенно, будто затрагивая неудобную тему, спросила:
– Почему Виталик это сделал?
– Откуда мне знать? Искать логику в поступках шестилетнего ребенка – то же, что разгадывать перемену настроения у женщин. Скорее всего, вколол антидот случайно, в игре.
– Все-таки какие мужчины недалекие! Как можно не понимать?!
– Что именно?
– Вокруг все только и говорят о войне – вот и хрупкая детская психика сломалась. Инстинкт самосохранения у ребенка – ничуть не меньше, чем у взрослого, страхов же – не счесть.
– Ну, паникерство вокруг здоровья ваша где фамильная, а где профессиональная черта: бабушка врач, мать – вызубрившая назубок медицинскую энциклопедию самоучка.
– А что в этом плохого?
– Ровным счетом ничего. Только ежеминутные причитания об иракских ракетах скоро всех соседей, включая их кошек и собак, подтолкнут к самоубийству. Так что, приняв на веру умозаключение о страхах, Виталик – первая жертва вашей истерии. И какая удача, что вколотый антидот аукнулся для него лишь небольшим отеком. Сколько раз говорил: избыток слов – пострашнее бубонной чумы.
Двое, как несложно было вывести из беседы, чужих, зажатых ржавой скобой судьбы людей, какое-то время лежали молча. Порой лишь ворочались, передавая разброд чувств, казалось, вдоволь ими изведанный. Но тут Ефим живо приподнялся, подтягивая под себя ноги. Обхватив колени руками, уселся.
– Впрочем, не вы одни на горячку горазды, – вкрапил нотку компромисса он. – Вчера, коллега, учительница английского, в родную Америку укатила, директрису даже не известив. Кроме того, пишут, аэропорт религиозной публикой забит. С билетом в один конец драпают.
– Хоть долька рассудка прорезалась, – желчно отозвалась Стелла, не желая прощаться с обидой. – Ты еще про противогазы забыл, с прошлой недели их прямо в «Бен-Гурионе» с удостоверением репатрианта вручают. Принудительно, без разъяснений.
– Убежден: ублюдку шею свернут, – аки отрок, нечленораздельно бубнил Ефим. – Прикроют нас американцы…
– Да от тебя за километр советским шапкозакидательством и мужской беспечностью разит! – обрушилась Стелла, распаляясь. – И чем тебя не устраивают врачи?! Тем, что, в отличие от тебя, гуманитария, знают: зарин – ужасное оружие! Ты – идиот, бравирующий, что ему не нужен противогаз! Сыну какой пример? Учителем еще называешься…
Глава 11