«Что ты сказал?»
– Ничего.
«Нет, скажи!»
– Я сказал, что, несмотря на красоту и толпы поклонников, для меня ты отвратительная Медуза! – рявкнул он.
«Ненавижу тебя! Ненавижу!»
Роберт, тяжело ступая, поднимался по лестнице, а ее крик преследовал его до самой спальни. Он захлопнул дверь, но ее вопли продолжали звучать в голове. Да и сама она здесь – вон ее портрет висит на стене. Портрет заказал в Бомбее его отец. Картина чуть наклонилась вперед, как будто Филиппа собиралась наброситься на него с воплями: «Ненавижу тебя! Почему ты не любишь меня, почему не идешь ко мне? Ненавижу, ненавижу!»
Он взглянул на портрет. Художник изобразил ее такой ангельски кроткой: рука нежно поглаживает собачку, на губах легкая улыбка. Цвет ее волос когда-то напоминал ему отблески света на стволах деревьев в индийских джунглях – такой же золотисто-коричневый оттенок.
«Ну как, я красива?» – спросила она.
Как же ему противен ее голос – по-детски капризный, с визгливыми нотками.
– О Господи, – пробормотал он, рывком сдернув с шеи галстук. Сейчас он не потерпит рядом с собой никого, даже слугу.
«Когда-то ты меня любил», – сердито бросила Филиппа.
– Что с того? – возразил он. – Я очень скоро в этом раскаялся.
«А я никогда тебя не любила. Все твердили мне, что ты жалкий, ничтожный, а я не слушала. Почему? Не знаю. Должно быть, сошла с ума!»
– Похоже на то. – Роберт снял сюртук, присел на кровать и скинул туфли. Он и сам не в своем уме. Осталось только забраться в постель, зажмурить глаза и попытаться уснуть.
Он почувствовал, как Филиппа скользнула к нему в постель, тяжело навалилась сверху.
«Люби меня, люби», – настойчиво шептал ее голос. Да она сейчас задушит его! Роберт попытался сесть, но не смог столкнуть ее с себя и стал задыхаться.
– Убирайся! – взревел он, отбросив одеяло. Вскочив с постели, схватил кресло, придвинул его к окну и сел, обхватив себя руками за плечи и вглядываясь в туман за окном. Роберт знал, что Филиппа здесь, в комнате. Она отражалась в стекле. Отражение становилось все отчетливее, и он уже не мог с точностью сказать, где она: у него за спиной или там, по ту сторону стекла. Он слышал собственное хриплое, частое дыхание – так дышит ребенок, который вот-вот заплачет.
«Люби же меня!.. – стонала она, а ее пальцы сжимали его горло. – Люби, ласкай! Почему ты не можешь меня любить?»
– Потому что не могу! – крикнул он и вскочил на ноги. Вслепую нащупав дверцы гардероба, распахнул его и про тиснулся внутрь, срывая с вешалок сюртуки и фраки. Захлопнув дверцы, опустился на пол, сгорбившись и уткнув лицо в груду одежды.
Здесь она его не достанет. Роберт и сам едва сюда поместился, прижавшись к деревянной стенке шкафа, который стал его тюрьмой и убежищем. Только здесь он мог спрятаться от собственного безумия.
На третий день своего пребывания в Солинджере Фоли и Мелинда решили прогуляться к речке, чтобы как-то развеяться. Они стояли на мостках и любовались на воду. Речка протекала по границе между старым лесом и холмистой лужайкой и брала начало от затерянного в чаще ручейка. Вечернее солнце сверкало на ребристой водной глади, огибавшей прибрежные валуны, поросшие мхом. Фоли бросила в воду сухой дубовый листочек и долго смотрела, как течение кружит его вокруг камней.
– Ты с ним поговоришь? – спросила Мелинда. Этот вопрос она задавала раз пять за день.
– Конечно, поговорю, если мне представится такая возможность, – ответила Фоли. – Надеюсь, он пообедает с нами сегодня вечером. Фоли неопределенно пожала плечами и бросила в воду другой листочек, потом смахнула невидимую пылинку с перчатки.
– Мама, прошло уже три дня! Целых три дня от него ни слуху ни духу!
– Чего ты хочешь от меня, Мелинда? Чтобы я искала его по всему дому?
– Он, случайно, не болен? – продолжала Мелинда. – Что, если ему нужна наша помощь? Может быть, он умирает у себя в спальне! – Она перевела дух и с надеждой добавила: – А вдруг он уже умер?
– Чушь, – возразила Фоли. – Слуги наверняка бы это заметили, когда меняли постельное белье.
– Это точно. – Мелинда печально усмехнулась и посмотрела вдаль, туда, где кончался лес. – Может, тебе стоит… – Она не договорила и встрепенулась: – Смотри!
Фоли подняла голову. Поначалу она ничего не увидела – мешало сверкающее солнце, отражавшееся в реке. Проследив за взглядом Мелинды, она заметила вдалеке какой-то силуэт, медленно движущийся вдоль берега.
– Олень? – предположила она.
– Нет… – Мелинда всегда отличалась превосходным зрением. – Нет, это человек.
Фоли прищурилась, но серебристое сияние не давало ей разглядеть силуэт.
– Ничего не вижу.
– Он исчез. – Мелинда слегка нахмурилась. – Как ты думаешь, это мистер Кэмбурн?
– Не знаю.
– Наверное, он уже давно там стоит, – забеспокоилась Мелинда. – Я заметила его, когда он пошел прочь.
– Надо понимать, рыбу удил. – Фоли улыбнулась. – Не правда ли, гостеприимный хозяин? Рыбачит в свое удовольствие, а гости томятся от скуки.
– Идем, мама. Я хочу написать письмецо мисс Верной.
Фоли подозрительно покосилась на нее.
– Как скажешь.
Мелинда подхватила юбки, приподняв их чуть выше лодыжек.
– Давай наперегонки! – весело крикнула она и припустилась бегом по тропинке. Ее светлые локоны танцевали под соломенной шляпкой с белыми и розовыми лентами.
– Так нечестно! Ты меня не подождала! – Фоли приподняла подол и бросилась следом.
«Написать письмецо» в понимании Мелинды значило три часа строчить послание бесчисленным школьным подружкам. Она сидела в гостиной, прилежно склонившись над очередным письмом. Комнату украшала вырезанная на деревянной стене пагода с китайцами и павлинами. Пока Мелинда занималась своей обширной перепиской, Фоли пила чай.
Фоли некому было писать. Разве что престарелым барышням Нанни, но зачем? И что она им напишет? «Комнаты у нас миленькие. Мы живем в совершенной глуши, хозяин сумасшедший и не выходит ни к завтраку, ни к чаю, ни к обеду. Передавайте привет козочке Пасси и, ради Бога, не позволяйте ей забредать на мой огород!»
Было время, когда она только и думала о том, как бы улучить минутку и написать письмо. Фоли выглянула в окно. Там весело зеленели английский газон и аллея, обсаженная кустарником. По сравнению с этой зеленью гостиная с ее пагодой и китайцами казалась мрачной и таинственной.
Фоли грустно улыбнулась, вспоминая те дни, когда сочиняла письма своему другу. Такие обыденные занятия, как штопка белья или чистка столового серебра, приобретали совершенно иной смысл, стоило ей только вообразить, как она рассказывает об этом в письме. «Вот как это делается: сначала очищаем серебряное блюдо кусочком мягкой кожи. Я всегда использую один и тот же кусочек, с каждым разом он очищает все лучше и лучше. Втираем мел, ждем, пока порошок подсохнет, потом смахиваем его тряпочкой. И полируем, натирая блюдо до блеска». Она представляла себе, как он заглядывает ей через плечо, внимательно следя за ее работой. Подумать только, она всерьез полагала, что его может интересовать такая ерунда! И хотя никогда не сообщала ему о своих ежедневных обязанностях, мысленно делила с ним каждый прожитый день. Ей казалось, что так он будет к ней ближе. Это был единственный способ поселить его в своем мире.
Как она радовалась, когда ей удавалось найти в своих серых буднях хоть что-нибудь, о чем она могла бы поведать ему в письме, чтобы немного его развлечь! Такие эпизоды она бережно хранила в памяти, тщательно полируя каждую фразу, как серебряное блюдо, прежде чем взяться за перо и бумагу.
Рядом с книжным шкафом у стены стоял изящный письменный столик, ожидавший хозяйку дома. Фоли медленно прошла мимо застекленных книжных полок, остановилась у столика и провела пальцем по полированной столешнице. Приподняв крышечку чернильницы, заметила, что в нее налили свежие чернила.
Придвинув стул, Фоли достала перо. Бумага была плотной, белой. На ней красовались герб и название поместья. Очинив перышко серебряным ножичком, Фоли задумалась на мгновение и вывела: «Милый рыцарь».