На тренировках Арэйсу всегда учила Шиа, что, сражаясь с нордом, нужно целиться ему только в грудную клетку или голову. Лишь так удастся остановить его. Теперь, прочувствовав эти напутствия на себе, Шиа осознала, насколько всемогущим и опасным противником была на самом деле княгиня с её-то регенерацией и способностями. Неудивительно, что Келсий привязал её к себе заклятьем. Возможно, и резкость Арэйсу – как в суждениях, так и в действиях – проистекала из той же уверенности, что мало кто способен ей навредить.
Однако когда Шиа поделилась с княгиней этими мыслями, та недовольно изрекла:
– Да, вот только вся моя живучесть бесполезна, если вы будете далеко убегать! С вами-то я не могу ею поделиться!
Она всё ещё злилась на подопечную за глупую выходку, однако Шиа не успела начать извиняться: совсем неподалёку разлилось сильное магическое эхо.
– Это император… – напряжённо произнесла Арэйсу.
Шиа тоже встрепенулась: ещё никогда Аурелий не навещал её таким образом, и что-то подсказывало: если он телепортировался, столь неприкрыто заявив о своём визите, презрев любые условности, повод явно должен был быть исключительным. И обе девушки даже догадывались какой.
Когда император ворвался в комнату, распахнув настежь двери, лицо его было диким, оскалившимся. Но ещё больше оно перекосилось, когда Аурелий увидел Арэйсу: та держала бинт, чтобы сменить Шиа повязку. Вне себя он прорычал:
– Ты! Я же велел тебе защищать её!!
Казалось, Аурелий был готов задушить её от ярости. А дальше всё произошло очень быстро. Попятившаяся от него княгиня только успела умоляюще вскрикнуть: «Нет, не надо, пожалуйста!» – и в следующий момент её опрокинуло на пол. Тело напряглось и выгнулось дугой, точно на дыбе. Арэйсу раскрыла рот, царапая ногтями пол. Безмолвный крик застрял где-то в горле.
– Нет! Нет, я не хотел… – Осознав роковую ошибку, Аурелий бросился к ней.
Как по команде тело княгини обмякло. Рвано хватая воздух, Арэйсу свернулась на полу калачиком, её мелко трясло от рыданий.
– Простите меня… простите меня… – Этот хриплый голос совсем не походил на тот, каким она обычно разговаривала. Княгиня плакала беззвучно, не поднимая головы и не шевелясь.
– Арэйсу… – упавшим голосом произнёс император, не зная, что сделать.
Та, заметив движение, отшатнулась. Шиа, потерянная, молча соскользнула с кровати, обнимая Арэйсу и помогая ей подняться.
– Это я виновата, – ответила она, понуро смотря на Аурелия. – Я вынудила её оставить меня наедине с графиней.
– Идиотка! Как ты могла?! – в бешенстве всплеснул тот руками. – Ты слишком легкомысленно к этому относишься! С этого дня я запрещу Арэйсу вообще когда-либо выпускать тебя из поля зрения.
– Издеваешься? – немедленно возмутилась эльфийка. – Я что, даже помыться теперь одна не смогу?!
– Да, даже так!
– Ты не можешь этого сделать без моего разрешения!
– Нет, это ты не понимаешь, насколько всё серьёзно! Быть со мной – это не только красиво жить, не только обладать властью! Это ещё и необходимость подчиняться многим правилам, в том числе касающимся безопасности. Я ей прикажу, и ты не сможешь ничего сделать! – В своём неистовстве Аурелий казался Шиа чужим. По крайней мере, ещё никогда он не разговаривал с ней таким образом. Однако его злоба, как и прежде, очень быстро сошла на нет. – Шиа, у тебя никто не умирал. А я чуть с ума не сошёл, когда узнал, что на тебя напали, – произнёс он дрогнувшим голосом. – Мне до сих пор иногда снится, как у меня на руках умирает матушка, понимаешь?! Я не хочу, чтобы снилась ещё и ты!
В глазах Аурелия отразилась мука – все те минуты ужаса и боли, которые он пережил, узнав вечером о нападении и не имея понятия, в каком состоянии находится возлюбленная. Вдруг от него что-то скрывают? Вдруг не сообщили самого страшного? От одного предположения об этом сердце сжимал мертвенный ужас.
Осознав его отчаяние, пристыженная, перестала спорить и Шиа. Опустив голову, она тихо тронула Аурелия за рукав.
– Прости. Простите меня. Я думала только о себе. Я не хотела вас так ранить! – Она крепче обняла княгиню, которую прижимала к себе другой рукой. – Я уже пообещала Арэйсу, что больше не буду её прогонять. Я нарушила её первое условие.
Император тяжело вздохнул.
– Ладно. Арэйсу, иди пока к себе, отдохни.
Ни произнеся ни слова, княгиня тут же оставила их наедине. Аурелий сперва крепко прижал к себе Шиа, вдыхая её запах, затем обратил внимание на повязку.
– Сильно ранило?
– Ничего, заживёт. Возможно, будет шрам.
– Как это произошло?
– Похоже, когда я выбегала, графиня Вельц-Шарр зацепила меня иглами.
Аурелий вновь нервно выдохнул.
– Я ей этого не прощу, – тихо прошептал он. – Я не дам им издеваться над тобой, как над матушкой. Будет суд.
* * *
Суд, несмотря на то, что стал сенсацией – даже не столько из-за того, что судили аристократку, сколько из-за конкретных действующих лиц, – собрал не так много публики, как можно было бы ожидать. Отчасти это объяснялось тем, что князь Мешерие заранее дал понять, что не появится на заседании, – решительно отрекаясь тем самым от рода Вельц-Шарров. Поэтому, когда молодую графиню вывели в зал, где должны были вынести приговор, она увидела в основном завсегдатаев иных салонов, заведомо сочувствующих эльфийке, а ещё представителей торгового класса – желающих узреть честный суд над заносчивой элитой. Лишь небольшая толика аристократов из числа её знакомых пряталась по углам, намереваясь стать безмолвными свидетелями её падения.
Кэрел постарался на славу, разворачивая конфликт в пользу Шиа. С присущей ему методичностью он сумел раздуть дело до национального масштаба, где на карту ставились честь и гордость Белой империи. Отношение к иностранцам, международная дружба, престиж государства – всё это стало главной повесткой процесса вместо пикантных намёков на склоку двух соперниц из-за милостей императора.
Кроме всего прочего, накануне произошло ещё одно событие, существенно отвлёкшее внимание публики: особняк одного из ссыльных аристократов разграбили средь бела дня.
Вельможа служил судебным прокурором и, по слухам, выгораживал представителей своего сословия всеми правдами и неправдами. В час, когда его семья должна была покинуть свой дом, у ворот собралась приличная толпа разного сорта: от простых работяг до средней руки ремесленников. Горожане восприняли императорский гнев как закономерную кару за злодеяния преступника, и в выражениях никто не стеснялся. Как только показалась карета со скарбом, в неё полетели тухлые объедки и оскорбления. Однако траурный обоз выезжал под конвоем в десяток гвардейцев, крепость и силу которых никто испытывать на себе не спешил, а шторки кареты были плотно опущены, скрывая пассажиров. Поэтому гнев толпы оказался неудовлетворённым. Зато дом из красного кирпича, с парадной колоннадой и обширным палисадником, чётко ассоциирующийся с преступной роскошью, остался беззащитным. Не прошло и десяти минут, как высокие окна рассыпались на осколки под градом камней. Толпа не дала сторожу захлопнуть ворота, круша всё, что попадалось на пути: фонари, декоративные статуи, беседки…
Жандармы прибыли быстро, повязав дебоширов и разогнав толпу. Но несмотря на то, что буря стихла столь же стремительно, как и началась, само это происшествие потрясло общество до основания. Никогда ещё низшие сословия не поднимали руку на дворян; никогда ещё не выражали своё презрение так ярко. И, быть может, ситуация продолжила бы накаляться, если бы не появление молодого императора.
Узнав о беспорядках от приехавшего к нему с докладом министра, Аурелий тут же направился к месту событий. Именно поэтому мародёрство удалось остановить практически мирным путём: узрев воочию материализовавшегося из ниоткуда Табриесса, толпа затрепетала. Золотое сияние завораживало, достигая самого сердца.
– Мне жаль, что мои решения привели к таким последствиям, – объявил Аурелий. – К дикости и мнимой вседозволенности. К беспокойству других добропорядочных граждан, здесь проживающих. В Белой империи, где всегда почиталась справедливость, самосуд недопустим. Я сужу высокородных преступников, воздавая им должное, но то же касается и нетитулованных граждан! Немедленно прекратите сопротивление – и тогда я обещаю проявить снисхождение. Но никак иначе.
– Знаем мы ваше правосудие! – сплюнул один из мужчин, тем не менее отбросив взятые откуда-то грабли. – По крайней мере, правосудие этого вельможи. Пять лет назад он судил меня, от чего я разорился, выплачивая неустойку князю Н-скому, а ведь моей вины в порче товара не было! Но всё списали на меня! И теперь я батрачу за гроши у своего же конкурента, только знатного, который на балах у вас отплясывает! А мой сын не может продолжить образование. Ваше Величество, вы считаете это справедливым?
– А у меня дочь обесчещенную без сочувствия оставил! – с яростью закричала какая-то женщина. – Так до сих пор и смотрят на неё с ребёнком косо, как на распутницу какую… когда он сам преступник, вор! Не лучше тех, кого покрывает!
– Негодяй! – подхватил хор голосов, напирая. – Так ему и надо было, пусть хоть теперь расплатится за награбленное! Чтоб он в пасть Бездне провалился!
Злые требовательные глаза, в которых тем не менее сверкала искренность, окружили императора плотным кольцом. Никогда он ещё не разговаривал со своим народом так близко; и он впервые прочувствовал его особый дух, его напористую и грубую пытливость, не терпящую светских экивоков. И Аурелий ответил то, что было у него на сердце:
– Хорошо, мы снова рассмотрим ваши прошения. Составьте список и передайте во дворец.
Более девяти десятков дел было собрано в тот день недовольными, и все по высочайшему указу надлежало подвергнуть детальному изучению. Но самое главное, этот поступок императора прокатился громким эхом по всей Белой империи. Ранее молодого Табриесса почитали отвлечённо: за красоту, за молодость, как священный символ страны, не приписывая ему ни заслуг, ни недостатков. Теперь же негромко, шёпотом, пошли разговоры об императоре-защитнике.
На следующий же день Аурелия укорил князь Мешерие:
– И зря вы, Ваше Величество, так ответили им. Молодой пыл, желание немедленно что-то предпринять, я понимаю. И всё же для правителя Белой империи такой поступок недопустим. Вы, наверное, и сами уже догадались почему?
Пронзив растерявшегося императора жёстким взглядом, князь пояснил сам:
– Это компрометирует все устои общества! И судебную систему в целом. Ведь кто там сидит? Всё те же дворяне! И что, теперь каждый несогласный с их приговором будет бежать к вам? Таким манером вы подорвёте структуру, а без структуры настанет хаос! Вы – вы несёте на своих плечах очень большую ответственность, не забывайте этого, – устало вздохнул он, точно повторяя урок, который нерадивый школьник никак не мог заучить. – Строгость, строгость и ещё раз строгость – вот основа благоденствия в государстве! Как только вы даёте слабину, ею пользуются.