В ответ я написала, что пришла к такому выводу: жизнь главным образом состоит из притворства. Вот я, бессовестная обманщица, выдала себя за члена чужого сообщества. В мой обман поверили. Отсюда можно вынести важный урок: нам непременно нужно разыгрывать для других представление, притворяться, будто мы спокойнее, счастливее, увереннее, чем есть на самом деле.
Ривка ответила, что много думала об этих словах и что я, вполне возможно, раскрыла величайшую Тайну Вселенной.
А примерно через неделю, когда наш лагерь участвовал в серии игр с другим лагерем, я встретила Деклана, который работал учителем в маленьком селении в считаных милях от Россмора, и мы безумно влюбились друг в друга.
Влюбились настолько, что он заявил: по возвращении в Ирландию хочет познакомиться с моими родителями без промедления. И пусть он не был врачом или адвокатом, а всего лишь учителем, как и я, он полностью соответствовал пожеланиям моей мамы: католик, из приличной семьи, да еще и с безукоризненными манерами.
Незадолго до Рождества Деклан сделал мне предложение.
Я не была так уж уверена, что хочу жить в глухой сельской местности и оказаться затянутой в паутину родственных связей, объединяющую его огромное семейство; но все его родственники так тепло меня приняли, да и в те годы ни один уважающий себя мужчина не стал бы ломать устоявшийся уклад ради жены.
Поэтому это сделала я – вышла замуж и переехала в сельскую глушь. Я держала Ривку в курсе всех изменений в своей жизни, а она – подвернулась такая удача – встретила Макса, который хоть и не был стоматологом, зато был успешным бизнесменом – владельцем туристических агентств. Мать Ривки осталась от него в совершеннейшем восторге, поэтому подруга тоже скоро выходила замуж. Но сначала она приехала на мою свадьбу в Ирландию, и это было просто чудесно. Мою мать настолько захватили подбор наряда и то обстоятельство, что в списке гостей целый судья, он же дядя Деклана, что она не допрашивала Ривку по поводу странного имени и даже не заметила, что мама Ривки адресовала свой свадебный подарок «Дорогой Малке».
Ривку в Россморе все сбивало с толку. В церкви она постоянно путалась и называла Пресвятое Сердце Святым. Ее поразила продолжительность церемонии венчания и папского благословения, а также количество женщин, которые предпочли покрыть голову платками и накидками, а не разориться на шляпки.
Она не могла взять в толк, как на свадьбе может быть столько выпивки и столько гостей, настаивающих, что именно их песни нужно спеть непременно…
Но наш праздник действительно превратился в большое событие, и Деклан все время крепко держал меня за руку, и я никогда не думала, что могу быть такой счастливой.
Медовый месяц мы с Декланом провели в Испании, а потом вернулись, чтобы обосноваться в его краях, в гористой местности, где ничего толком не происходило. Поскольку я стала замужней женщиной, мне нельзя было больше работать учительницей, и время потянулось мучительно медленно. Череда однообразных дней прерывалась лишь воскресными обедами у матери Деклана и визитами его сестер, которые каждую неделю интересовались, не беременна ли я.
В том захолустье письма от Ривки стали для меня настоящим спасением. Она советовала, какие книги почитать, и предложила устроить что-то вроде любительской передвижной библиотеки для людей, которые не имеют возможности выйти из дому. Всем очень понравилась моя инициатива. Деклан даже назвал меня одухотворенной личностью.
Но поехать со мной на свадьбу к Ривке он отказался. Слишком далеко, слишком дорого, непонятно, куда себя деть в окружении евреев с этими их традициями и обычаями. Нет-нет, я и без него обойдусь. Что ж, жена всегда знает, когда нет смысла настаивать. Я повеселела, сказав себе, что, раз уж предстоит снова побыть Малкой, без Деклана это будет сделать легче. Так оно и вышло.
Свадьба получилась совершенно иная: шатер в огромном саду Файнов, песни и молитвы на иврите, разбивание бокала, связанное то ли с разрушением храма, то ли еще с чем-то. Спросить я не могла: Малке полагалось обо всем этом знать.
Макс был весел и приветлив. Шепнул, что знает мой маленький секрет. Я понятия не имела, что он имеет в виду. Может, ему известно о том, что я ездила к врачу в Дублин за противозачаточными таблетками, потому что не хотела забеременеть до того, как налажу работу своей библиотеки? Или о том, что мать Деклана и три его беспардонные сестрицы на поверку оказались в сотни раз хуже моей матери и что я шла на любые ухищрения, лишь бы с ними не пересекаться?
Выяснилось, что все мимо. Ему было известно, что на самом деле я никакая не Малка и даже ни разу не еврейка.
– У нас с Ривкой нет секретов друг от друга. И никогда не будет, – заявил он.
По какой-то причине мне стало немного не по себе. Глупость, конечно. С чего переживать из-за Макса? Спокойный и добрый мужчина и Ривку любит. Да просто душка, если подумать.
Мы с Ривкой продолжили переписываться. Еще какое-то время. А потом она начала позванивать мне из офиса. Говорила, так проще, быстрее, интимнее. Конечно да, но и гораздо дороже. Мне роскошь звонить за океан была не по карману. Но Ривка сказала, что это нестрашно: она, как начальница, могла свободно пользоваться офисным телефоном. И ей было не важно, что сама я звонить не смогу.
Мне не хватало наших длинных сбивчивых писем, но не сказать, чтобы подруга что-то скрывала, наоборот, делилась малейшими подробностями своей, как представлялось, утомительной жизни. Складывалось впечатление, что Ривка постоянно на какой-то жесточайшей диете. Она звонила мне за тридевять земель, чтобы пожаловаться: приближается очередной благотворительный вечер и она не влезет в платье, если не сбросит двенадцать фунтов за две недели. Говорила, что все время чувствует себя усталой.
Я рассказывала ей про ужасных сестриц Деклана и про то, что должна быть канонизирована при жизни, раз еще не назвала их в лицо троицей чокнутых баб.
– Правда должна? – заинтересованно уточнила она.
– Что должна? – переспросила я.
– Быть канонизирована при жизни?
Похоже, она действительно очень устала. Даже евреи должны понимать, что это шутка и что святым можно стать только после смерти.
А потом в наших жизнях случился перелом.
Вообще-то, у Ривки перелом вышел не такой уж и серьезный. Просто она смертельно устала на какой-то конференции по туризму в Мексике и заснула, пока все думали, что она прихорашивается к банкету, на котором Максу должны были вручить премию за достижения в профессиональной деятельности. Ее пришлось спешно будить, на банкет она заявилась несобранной и выглядела ужасно. Почему-то ее вид посчитали пощечиной Максу, туристической отрасли, а заодно и всей Мексике. Господи, можно было подумать, что разразилась третья мировая!
В сравнении с тем, что произошло со мной, с ней не случилось ничего существенного. «Zilch, nada»[4 - Ничего, полный ноль (англ., исп.) – сленговое выражение американо-мексиканского происхождения, использующееся для усиления слова «ничего».], как говорят в Мексике.
Моя очаровательная золовка почувствовала, что должна сообщить Деклану о своей находке в шкафчике ванной комнаты, куда ну совершенно случайно заглянула. Бедняга Деклан и знать не знал, что таблетки, которые я принимаю, абортивные. Именно это слово она и использовала: мол, средство предотвращает зачатие и убивает еще не зародившегося младенчика. Маме говорить не будут – новость ее раздавит, такого она может не пережить. Деклан очень расстроился и сказал, что у меня появились от него секреты. Я ответила, что планирование беременности – мое дело, а он возразил: «Нет, наше», и я, мол, должна была с ним посоветоваться, и о какой честности и равенстве в браке сейчас и будущем можно говорить, если я так скрытничаю?
В глубине души я понимала, что он прав, но, увы, не призналась в этом. Я заявила, что его сестры – свора настырных гиен и что я ненавижу их почти так же яростно, как ненавижу его мать. После моих злых, неразумных слов в наших с Декланом отношениях наступило охлаждение. Его сестрицы только ухмылялись. Я выбросила таблетки в камин, но Деклан сказал, что не хочет навязывать мне ребенка, поэтому мы перестали заниматься сексом, а его сестрицы, похоже, догадывались об этом и ухмылялись еще откровеннее.
Я проводила все больше и больше времени, разъезжая по горам со своей передвижной библиотекой, пока Деклан проводил все больше и больше времени за разговорами о хёрлинге[5 - Хёрлинг – традиционный ирландский командный вид спорта, в который играют деревянными клюшками и мячом.] и вливал в себя пинту за пинтой в пабе «Каллаханс» в компании этого отвратительного Вонючки Слэттери. Честно говоря, нелегкий был период.
Я пыталась рассказывать обо всем этом Ривке, но она почему-то решила, что сестры Деклана просто двинулись умом, и, как ни старалась, понять меня не могла.
А я, как ни старалась, не могла понять, зачем Ривке ходить на все эти мероприятия, если она так устает. Видимо, где-то существовал некий свод правил, который мне забыли выдать. Я знала, что она хочет мне их разъяснить, но ей не хватало слов.
Когда мы разговаривали по телефону, я наседала на нее с советами:
– Скажи ему, что ты очень устаешь.
А она наседала с советами на меня:
– Скажи ему, что ты очень сожалеешь о случившемся.
Со временем Деклан вернулся в супружескую кровать. Наши отношения не стали прежними, но теперь мне было не так одиноко и в доме не витал больше дух отчуждения. Тем временем Ривка подобрала какую-то волшебную витаминную добавку, от которой у нее прибавилось сил. Невероятно, но мы обе забеременели в одно и то же время.
У Ривки с Максом родилась девочка, которую они назвали Лидой в честь матери Макса. Я надеялась, что у меня тоже будет девочка, которую мы назовем Рут, и что они с Лидой станут лучшими подругами. Деклан сказал, что я слишком далеко загадываю и вообще он больше хочет сына, который бы играл в команде графства по хёрлингу.
Брендан, названный так в честь отца Деклана, родился на две недели позже Лиды. Ривка теперь не бывала в своем офисе, поэтому мы снова начали переписываться – о болезненных схватках, кормлении грудью, бессонных ночах, крохотных пальчиках и пяточках. Мы словно исподволь признавались друг другу в том, что жизнь складывается не так благополучно, как мы когда-то надеялись.
Но напрямую мы этого не говорили. Да и как такое сказать? У нас были наши дети.
Думаю, мне следовало обратить внимание, что Деклан приходит домой ближе к ночи, трезвый, хотя, по идее, провел четыре часа в пабе. Следовало обратить внимание, что Вонючка Слэттери часто спрашивает, как поживает Деклан, и это странно, учитывая, что они вроде как пьют вместе каждый вечер. Но я ни на что не обратила внимания, потому что вся была поглощена малюткой Бренданом, который оказался настоящим ангелочком. Дни у меня получались насыщенными. Я сажала карапуза Брендана в свой фургон с передвижной библиотекой и разъезжала по округе: встречалась с читателями из маленьких поселков, и те охали и ахали, завидев моего сына. А еще я внимательно следила, чтобы он даже не приближался к своим гадким теткам.
Так проходил месяц за месяцем. Мы продолжали навещать мать Деклана по воскресеньям. Каждый приносил с собой что-нибудь к столу, так как здоровье ее пошатнулось. Она радовалась, когда вокруг собирались все ее дети, поэтому я против этих визитов не возражала. Рецепты мне часто присылала из Америки Ривка. Когда мать Деклана в конце концов умерла, это случилось очень мирно: женщина словно заснула.
Вечером в день ее похорон Деклан совершенно спокойным голосом сказал мне, что я, конечно же, знаю, что у него есть другая женщина. Ее зовут Эйлин, она работает секретарем в школе, и в конце семестра они переезжают в Англию. Брендану тогда было семь. Он достаточно взрослый, чтобы наведываться в гости к папе, небрежно заметил Деклан. И ободряюще добавил, что Эйлин сможет стать Брендану второй матерью.
Я смотрела на Деклана так, словно видела его впервые. Реальность ускользала, как при обмороке или после сильного и неожиданного удара по голове. Я сказала, что у нас с Бренданом на следующий день поезд в Дублин и что график встреч и прочее мы обсудим после моего возвращения. Двумя годами ранее я вписала Брендана в свой паспорт, когда собиралась в Америку повидаться с Ривкой и Лидой, но у Макса в то время появились какие-то дела, и мы не поехали.
Деклану я оставила записку, в которой говорилось, что я сняла с нашего банковского счета достаточно, чтобы хватило на билеты до Нью-Йорка и скромные траты на месте; он пока может решить вопрос с домом и сообщить всем о том, что произошло. Пусть не думает, что увезла сына навсегда, я вернусь.
В Интерпол звонить не надо.
Я ничего не написала о том, какая он сволочь, как сильно я расстроилась, и ни словом не упомянула его возлюбленную Эйлин.
Ривка сказала, что будет очень рада со мной повидаться.
– А Макс? – опасливо спросила я.