Мы сидели в моей комнате. Предполагалось, что я должна была делать уборку. Бри красила ногти в красный цвет, а я перебирала вещи в шкафу, когда случайно наткнулась на альбом, посвященный Артемиде – наш школьный проект.
– Помнишь? – Я бросила ей альбом.
– Ногти! – воскликнула она. – О боги, – продолжила, пробежав глазами по альбому. – Помнишь «Невест Артемиды»?
Большего и не требовалось. Мы помчались в лес, чтобы отыскать коробку, которая ожидала нас в корнях дерева, как и ее содержимое – тюль и луки. Они были слегка влажными и неприятно попахивали затхлостью, но это не остановило Бри. Ценой свежего маникюра она нацепила на голову свою старую фату. Я сфотографировала ее, а она – меня. Мы забрали коробку с собой и засунули все в мусорку возле почтового отделения. Игра окончена.
Я удалила все фотографии с Али – даже те, на которых вышла отлично, – но ни одной с Бри.
Я выскакиваю из постели раньше, чем осознаю, что именно делаю, и нащупываю на полу джинсы. Они затвердели, и на деревянный пол сыплется засохшая грязь, пока я натягиваю их поверх пижамных шорт. Сойдет и так – вряд ли ей суждено было увидеть меня.
Кроме того, Бри как-то сказала мне, что джинсы не надо стирать: достаточно просто провести по ним влажной губкой и заморозить. И хотя позже мы выяснили, что это полнейшая чушь, я все равно чувствовала себя виноватой, отправляя брюки в стирку, – если только они не были полностью изношены. У подруги и пары-то джинсов не было, так что я понятия не имела, откуда она это взяла.
В гробовом молчании покидаю свою комнату и осторожно спускаюсь по лестнице, избегая скрипучих ступеней, способных меня выдать. Хватаю первую попавшуюся в шкафу куртку, и, когда аромат розовой воды окутывает меня, я понимаю, что схватила вещь Мерри. Просовываю руки в рукава, застегиваю молнию поверх пижамной футболки и обшариваю шкаф в поисках обуви. И ускользаю из дома в ночь.
Трижды чуть ли не разворачиваюсь, чтобы вернуться, но заставляю себя идти дальше, минуя серебристые в свете луны тихие улицы. Ночь выдалась на редкость холодной, и воздух словно пронизывает осколками стекла.
Двадцать минут спустя я оказываюсь у подножия храма и нащупываю запасной ключ, который, как мне известно, жрица прячет под выступом. Мы с Бри и Али не раз пользовались им, чтобы укрыться от дождя или скоротать время, избегая наших собственных домов. Здесь стоит такая тишина, что я слышу шепот моря и рокот волн, бьющихся о камни по ту сторону Линкейского холма, и ветер, что шумит в ветвях кипарисов на кладбище.
Я понятия не имею, что тут делаю и зачем вообще пришла. Может, потому, что отец прав и мне действительно нужно попрощаться. Но только чтобы при этом за мной не наблюдал весь Остров. Тогда я смогу спокойно вернуться к своей ненависти.
Звук открывающегося замка подобен выстрелу, и я вхожу внутрь.
Омываю руки в чаше у входа и оглядываюсь. Храм озаряют свечи, которые мерцают в причудливом ритме. Они окружают гроб – тут стоит гроб, – и я начинаю паниковать. Что, если свечи упадут от налетевшего ветра? Что, если искра попадет в лампады с маслом, окружающие гроб, и все вокруг вспыхнет ярким пламенем?
– Эй? – зову я, и мой голос эхом отражается от колонн. Кто-то наверняка должен быть здесь и следить, чтобы не произошло случайного возгорания. Но никто не отвечает.
Надо задуть свечи. Нельзя оставлять их вот так. Не рядом с гробом – это действительно ее гроб, – если Бри суждено гореть, я хочу, чтобы это случилось в Загробном мире, а не здесь.
Ее гроб стоит на возвышении перед алтарем. Слева кто-то установил стенд с фотографией Бри, которая была сделала на последней школьной фотосессии, в окружении веток кипариса и цветков сельдерея. Сердце екает, когда я встречаюсь с ее глазами на портрете и медленно двигаюсь к гробу – к гробу Бри. «Бри действительно мертва, это действительно ее гроб, о боги, о проклятие».
Подойдя ближе, я понимаю, почему свечи так странно мерцают, а вокруг нет никого, чтобы предотвратить возможный инферно – они электрические. Я одновременно чувствую и облегчение, и неловкость за свои глупые мысли. Но тут же забываю о свечах, потому что вижу ее.
Бри.
В ее волосах красуется еще больше цветков сельдерея, а на ней надето бледно-голубое платье с рукавами три четверти. Она напоминает деревенскую девчушку, с пышными рукавами и оборками – в духе Бри, сама невинность. Руки сложены на животе, а ногти покрыты светло-розовым цветом. Бри любила красный или черный. Те три баночки лака для ногтей, которые она так жаждала получить от меня назад – они были разных оттенков красного, – которые она наносила только у меня дома и стирала всякий раз, когда приходила пора возвращаться к себе.
Бри лежит на лоскутном покрывале, эдаком сельском аксессуаре в стиле миссис Давмьюр. Я присматриваюсь к нему, и желудок сжимается, когда узнаю отдельные заплатки. Кусочек ткани с вышитыми желтыми цветами, прямо как платье Бри на десятом дне рождения Астрид: я помню, как она жаловалась, что пришла в платье, когда все кругом были одеты в джинсы. Серый квадрат, подозрительно напоминавший цвет нашей школьной формы. Мягкий потертый розовый лоскуток ткани с одеяла, в которое, я уверена, ее укутывали в детстве. Я пытаюсь вспомнить, как это называется – памятный квилт. Их шьют, пока ребенок растет, из его старых вещей, а затем дарят в день свадьбы или на рождение первенца. Ничего из этого не случится у Бри.
Горло саднит, и я сглатываю.
Посмертный макияж весьма неплох, но лицо смотрится неестественно. Вероятно, они использовали праймер, или тональный крем, или пудру, или что-то другое, что еще больше выделило прыщики на ее подбородке. Они каждый раз выскакивают у Бри накануне месячных, и осознание того, что она умерла в это время, потрясает меня. Потому что это означает, что наши циклы по-прежнему синхронизированы, но даже мысль об этом теперь кажется ненормальной.
На губах девушки лежит монетка для Лодочника.
До этого момента мне было сложно поверить в происходящее, казалось, будто это всего лишь дурацкий розыгрыш. Решающий этап в игре «Поплавок мертвеца» – последняя шутка, способ отвлечь всех от того, что она сделала со мной. Будто я не до конца верила, что Бри мертва, и ждала какого-то продолжения этой вымышленной истории. Но монетка – это доказательство. Монетка и квилт. Ее действительно больше нет.
О, Бри.
И поскольку никто и никогда не узнает, я делаю небольшой перерыв в своей ненависти к бывшей лучшей подруге во имя прежних времен и протягиваю руку, положив свою ладонь поверх ее.
Она холодная и словно восковая, и я отшатываюсь от нее, но, собравшись, пробую снова. Ради тех двух девчонок, называвших себя «Невестами Артемиды», чьи месячные шли в одно и то же время. Прежде чем она стала самым худшим человеком в мире, любить ее было так же естественно, как дышать.
Я долго стою там, а когда ноги перестают удерживать меня, сажусь на пол, опираясь спиной на подставку, на которой установлен гроб. Я отправлюсь домой через минуту. Еще одну минуту.
Толерантность
Я распахиваю глаза, когда кто-то трогает меня за плечо.
Жрица Логан, все еще одетая в повседневную одежду, опускается рядом со мной, и удивление ясно читается на ее лице при виде меня.
И я понимаю, что его освещает не свет сотни электрических свечей, а слабые лучи зимнего солнца.
Наступил рассвет.
– Кори? Что ты тут делаешь? Кто впустил тебя?
Я вскакиваю на ноги и бегу.
Добегаю до вершины холма позади храма и в изнеможении падаю на землю, пока ноги дрожат от столь стремительного восхождения. Обхватываю руками колени и устремляю взгляд на море.
Звуки колоколов достигают склона, и я принимаюсь считать. Шесть. Папа и Мерри скоро проснутся. Мне нужно успеть вернуться домой раньше этого.
Я медленно поднимаюсь на ноги и высматриваю свой дом, проверяя, не горит ли еще свет в окнах. Вот он – примостился на окраине Дейли, недалеко от полей, где проводятся Тесмофории. Взгляд скользит к озеру, и я резко отворачиваюсь.
Давненько я не поднималась сюда, на холм. Раньше мы приходили сюда по праздникам и на каникулах, подначивая друг друга посмотреть на запад через левое плечо. Согласно легенде, если проделать этот маневр, можно увидеть один из входов в Загробный мир. Очередной запрет наших родителей – не просто не пытаться, даже думать об этом нельзя. Что, конечно же, означало, что мы просто обязаны попробовать. Бри всегда решалась на это первой. Но сейчас ее здесь нет, поэтому решаюсь я. И смотрю.
На запад через левое плечо. Я не ожидаю там что-то увидеть.
Но вижу.
Каждый волосок на моем теле встает дыбом, когда я разглядываю маленький остров там, где секунду назад была гладь океана.
Я не шевелюсь, как будто малейшее движение способно спугнуть видение, но остров, появившийся буквально из ниоткуда, не исчезает и не погружается обратно под воду. Он остается, материальный и реальный, словно всегда стоял там, словно он и должен там быть. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, боясь даже моргнуть.
Он настоящий. Действительно настоящий.
Этого не может быть.
Я закрываю глаза, считаю до трех и снова открываю их, ожидая, что мираж исчезнет, – надеясь, что он исчезнет.
Но остров на месте. Более того, теперь я вижу его четче, будто смотрю на него через бинокль.
Я наблюдаю, как лопаются молочно-белые пузырьки в морской пене, когда волны разбиваются о берег, как танцуют заросли водорослей, когда соленая вода омывает их. Галечный пляж ведет к густому лесу. Я даже могу разглядеть отдельно стоящие деревья – все хвойные – настолько детально, словно стою в нескольких футах от них, а не за несколько миль.
Я пытаюсь нащупать в кармане телефон – я должна запечатлеть или записать это на видео, мне нужно получить доказательство – но потом вспоминаю, что тот остался в комнате на зарядке. Тихо ругаясь на себя, я глазею на остров, стараясь отложить в памяти каждую деталь. Больше всего на свете мне хочется сбежать вниз с холма и поведать Бри о том, что я наконец-то его увидела, а она не…
И тут появляется она.