– Еще как нужна, – ощетинилась Вал. – Эта хижина, еда… одежда на тебе. Все это дала тебе я.
Вероника окинула ее злым взглядом. Хоть Вал и говорила резким тоном, в ее глазах стояли слезы. Вероника невольно сжала кулаки. Нет у Вал права на печаль, только не после того, что она сотворила.
– Ну и ладно, – ответила Вероника, скидывая сапоги и плащ, отказываясь от всего, что дала ей сестра. Осталась только в потертой тунике из некрашеной ткани и брюках, которые не снимала со вчерашнего дня. Эту одежду она пошила сама. Вал называла ее «фермерской рванью», питая неприязнь к практичной одежде земледельца. Сама она предпочитала лоскуты дорогих шелков и выцветшие вышитые ткани, и неважно, старые они были, грязные или заношенные.
– Вероника, замерзнешь.
– Не замерзну, – ответила Вероника, решительно подходя к очагу и подбирая с пола солдатский нож. – Это, кстати, – сказала она, тыча клинком в сторону Вал и заставляя ее остановиться, – тебе не принадлежит.
– Сама не понимаешь, что творишь! – прокричала сестра, последовав за ней к двери.
– Нет, понимаю, – развернулась Вероника. Вал стояла на пороге, такая маленькая и одинокая. Веронике было противно от одного ее вида. – Я ухожу от тебя. Как можно дальше и как можно быстрее, только бы ноги несли. Уж лучше умереть, чем оставаться тут еще хотя бы мгновение.
Вал перекосило от гнева.
– И куда ты? Станешь искать Укротителей? – она ухмыльнулась. – Их больше нет, Вероника, и твоя глупая надежда этого не изменит.
– В надежде нет ничего глупого, – парировала Вероника, снова поворачиваясь к сестре спиной. Решительности Вал было не занимать, и это ее качество порой граничило с помешательством, но вот чего ей не хватало, так это воображения.
Где заканчивался долгий извилистый путь, Вероника не видела, зато видела первый шаг. Остальное приложится по дороге.
– Если хочешь найти яйца, без меня ничего у тебя не выйдет, – крикнула вслед Вал, почти отчаянно, словно пытаясь любым способом заставить Веронику замедлить шаг, обернуться.
«Ошибаешься, – подумала про себя Вероника, наглухо закрывая разум. – Во всем».
Сперва надо добраться до Вайле и заброшенной заставы Мудрой королевы Малки. Зря Вал указала, где искать яйца, если так не хотела, чтобы Вероника нашла их самостоятельно.
А вот потом… Вероника – хоть и не знала, где и как, – отыщет других Укротителей. Пусть даже умрет в пути.
Глава 9
Тристан
В тот день ее потеря стала моей победой, и между нами все изменилось.
Тристан остановился на карнизе скалистой горы, глядя вниз – на крутой неровный склон. Над головой простиралось бескрайнее небо, чистую голубизну которого нарушали редкие облачка, а внизу серое море камней разбавляло единственное яркое пятнышко – алое оперение феникса.
Позади, дожидаясь своей очереди, выстроились в ряд остальные младшие укротители, вместе с наставником.
Скрепя сердце, Тристан сделал глубокий вдох. Феникс парил далеко внизу, подгадай-ка так, чтобы спрыгнуть и приземлиться ему на спину. Дело и правда не легкое, но и не самое страшное. Что же пугало Тристана? А то, что феникс воспламенится в полную силу, когда его оседлают.
Что для наездника хуже страха огня?
«Может, – мрачно подумал Тристан, стараясь унять дрожь в коленях, – страх высоты? Может».
Головой-то он понимал, что от пламени питомца не пострадает, узы его защитят. Магическая связь с фениксом делала анимага неуязвимым для любого огня. Впрочем, это Тристану еще только предстояло проверить на собственной шкуре, а решиться на это он все никак не мог.
Он крепко зажмурился и велел себе сосредоточиться.
Пламя Рекса ему не навредит, и это – самое главное. Когда анимаг и феникс соединяются, их магические силы сплетаются, их существа связываются неразрывно. Общими становятся чувства и ощущения: когда Тристан злился или боялся, то же самое испытывал Рекс. Точно так же неуязвимость к огню Рекса передавалась Тристану, и наоборот, дар речи и мышления передавался фениксу, развивая его разум сильнее заложенного природой.
Раз за разом Тристан мысленно ободрял себя, пытаясь похоронить страх под весом знаний и мудрости поколений, но получалось не очень. Страх, как он успел выяснить, не оставляет места рассудку. Он вообще мало чему оставляет места, разве что ошибкам.
«Страх – это роскошь», – напомнил себе Тристан один из любимых постулатов отца, заимствованных откуда-то из древней пирейской поэзии. Думая о роскоши, Тристан представлял себе шелка, дорогое арборийское медовое вино и позолоченную мебель. Не какой-то там страх огня. Но раз уж он не может – теперь не может – позволить себе этих благ, то страх и подавно надо отринуть.
Да, узы помогут Тристану прицельно приземлиться на шею феникса, но вот замереть в воздухе и ждать, пока Тристан заставит себя спрыгнуть, Рексу уже не по силам. Он разве что испытает ужас Тристана – перед тем, как юноша разобьется насмерть.
«Спокоен как гора», – сказал себе Тристан. Так говорила мать, когда он еще в детстве злился или хмурился. При этом она велела смотреть на Пирмонт и воображать себя камнем, твердым, спокойным и незыблемым. И сейчас он последовал ее совету, широко расставив ноги.
– Ну как, Тристан, готов? – поторопил его Фэллон, наставник. Его голос как будто доносился откуда-то издалека. Фэллон был самым юным из мастеров-наездников, переживших войну, а для учеников так вовсе героем. У Фэллона и молодость, и опыт, и пусть юные годы не позволили ему сражаться в самой Войне крови, Тристан позориться перед ним не хотел.
О страхе Тристана никто не знал. Думали, наверное, что он тянет время для пущей драматичности, пытается превзойти Фэллона, продемонстрировавшего прыжок на своем примере. Рисоваться Тристан и не думал, но когда у тебя отец – мастер-наездник, уверенный и бесстрашный, невозможно высоко поднявший планку для всех и особенно для сына, от тебя ждут того же. Тристан прослыл упрямым искателем идеала, искореняющим в себе даже малейшие недостатки.
– Поспеши, Тристан, а то пройдут наши молодость и красота! – прокричал стоявший позади Андерс.
– Кто сказал, что ты красивый? – осадил его Летам, и все захохотали.
Тристан сжал кулаки. Он знал, что однокашники это не всерьез, что они не знают, каково ему приходится. Однако шпильки только мешали.
Он расправил плечи и посмотрел в пропасть. В глазах поплыло.
«Больно не будет», – сказал он себе, чувствуя, как Рекс разворачивается и уходит в пике, выравнивается и разогревается, готовясь к прыжку Тристана. Даже когда Рекс воспламенялся в полную силу и огонь скользил по его перьям, Тристан ощущал всего лишь покалывание: как будто в кожу впивались иголочки. Ощущение странное и слегка неприятное, но не болезненное.
Так чего же бояться?
Рекс пошел на последний круг, его сосредоточенность и решимость помогли Тристану задавить тревожные мысли. Питомец знал, что он справится, и теперь то же знал Тристан.
Просто не был уверен.
Все было как во сне, который иногда повторялся: Тристан видел себя посреди битвы. Страх сковывал его, не давая даже бежать. Мускулы деревенели, сердце сбивчиво колотилось, и он стоял как вкопанный посреди полыхающего мира.
Рекс ощутил, как дрогнула решимость Тристана, и чуть замедлился. Впрочем, напрасно. Время словно бы затормозило ход, и Тристан смотрел, как его питомец пролетает мимо, продолжая стоять на скале, точно статуя.
Легкий ветерок взъерошил волосы на голове, принеся с собой запах дыма, пепла и поражения.
Исполненный разочарования, Тристан медленно обернулся. Он притворялся, что не видит, как остальные шепчутся, прикрывая губы ладонями. Фэллон ободряюще хлопнул его по плечу, сказав, мол, ничего, в следующий раз получится, но Тристан едва ли расслышал это.
Рядом с Фэллоном стоял отец, хотя еще недавно его там не было: руки скрещены на груди, лицо – каменное.
Сердце ушло в пятки.
Отец, должно быть, подошел, когда Тристан стоял ко всем спиной. И собственными глазами видел неудачу сына.
А неудачу – как и страх – наездник себе позволить не мог.
Укротители долгие годы пытались восстановиться. После войны те, кого не убили и не взяли в плен, скрывались. Даже когда отец воссоединился с выжившими, приходилось искать прибежища, находить средства и вербовать новых рекрутов – и все это не привлекая внимания империи. Прошло больше десятка лет, а все, чего они добились, – это меньше двух десятков наездников, скрывающихся в глуши Пирмонта. Сделать еще предстояло многое.
«Слишком многое», – в отчаянии подумал Тристан. Лишь с крупной армией они защитят свои земли и народ. Надо стараться упорнее.