Место на серой треуголке
Никита Фроловский
Не ретро. Подлинный литературный документ из 1989 года. Сценарий художественного фильма, в свое время с большим успехом прокатившегося по самым престижным международным кинофестивалям, но до широкой публики так и не дошедшего. Собственно не для нее он, к сожалению, и снимался. А сегодня?.. Как выразился в схожей ситуации классик: "Вмешаться в произведение такой давности не легче, чем вторично вступить в один и тот же ручей. Тем не менее можно пройти по его обмелевшему руслу, слушая скрежет гальки под ногами и без опаски заглядывая в омуты, откуда ушла вода". В отличие от Леонова, мы решили не вмешиваться, а оставили все в первородном виде, без подмесу. Содержит нецензурную брань.
Ой,нигилист наш,
нигилист, для всех
других, наверное,
лодырь, бездельник и
пустяга.
Константин Кешин
На узкой ладони пальцы разминали зеленые зернышки и траву, перемешивая их с табаком. Потом быстро стали набивать папиросу. Набив, Д. провел по ней губами, слегка намочив, и закурил небрежно, спокойно делая затяжки. Потом передал папиросу Л. и тот шумно и с легким присвистом втягивал в себя вместе с дымом воздух, набирая полную грудь, и сосредоточенно выпускал через некоторое время из себя клубы, повисавшие над столом и Д. разгонял их рукой. Потом Д. взял папиросу огоньком в рот и, приблизив мундштук к Л-ву лицу, стал тонкой, но густой струей задувать белый дым в раскрытые губы.
Докурив, они попили воды из графина, закурили уже сигареты. Л. почти не курил, лишь изредка, он поднимал руку с сигаретой к лицу, и по большей части так и опускал ее не затянувшись. Ему было не до этого, рука была сама по себе. Сам же он не двигался и глаза его внимательно смотрели в одну точку. Д. резво ходил по комнате и с интересом рассматривал какие-то вазочки, причем не досмотрев ставил обратно и смотрел уже в окно. При ходьбе он высоко поднимал колени и ступни ставил прямо, немного вовнутрь, идя, как бы по одной линии.
Он сел на стул напротив Л. и сказал с участием, глядя на него:
– Вот я нажрался…
Л. собрался с мыслями, оглядел Д. как-то флегматично, и со значением выставив нижнюю губу, покивал головой, но чуть не упал при этом с дивана. Он снова собрался и попробовал сидеть прямо, остановив свои, с трудом двигающиеся глаза на лице Д., но потом опять обмяк, и тогда прилег, и, положив руку под голову, стал говорить:
– Знаешь, я ведь тут на днях написал рассказ один.
Д. очень внимательно его слушал.
– Один человек просыпается утром, на работу опоздал, тело ломит, он идет в ванную. Чистит зубы, но потом встает под душ, включает воду и вдруг на него из душа лезут волосы, он обрастает волосами весь – глаза, губы, тело.
Голос у Л. был слабый, тихий и слова он выговаривал с трудом, путая иногда буквы.
– Ты прямо вот так взял ручку и на бумаге написал? – спросил Д. Л. кивнул и продолжал:
– Он выскакивает из ванной в ужасе, хочет пробежать в свою комнату, но слышит под дверью собралась такая толпа, все чего-то обсуждают и никуда не уходят, причем голоса какие-то чужие, незнакомые.
Тут они расхохотались надолго, причем Д. очень сильно тряс головой, а Л. все время поправлял губы рукой, закрывая рот, и от этого ему было еще смешнее. Д., сквозь смех, просил рассказывать дольше.
– Ну вот, потом он все-таки пробегает незаметно в свою комнату, запирается и начинает бриться опасной бритвой, бреет плечи, спину, глаза…
Теперь они хохотали после каждого слова, но вдруг успокоились и прислушались. По радио читали стихи Расула Гамзатова, читали с чувством и нараспев. Д. сделал погромче. Они оба были уже в истерике, вытирали мелкие слезы и тыкали пальцами в радио, до того было смешно.
Л. лежал на кровати. Играл магнитофон. "Я не сплю, но я вижу сны…" – пел Цой. Л. встал, выключил магнитофон, взял гитару без половины струн и стал играть "Дым над водой". Потом положил гитару, присел к зеркалу и долго себя рассматривал. Убирал волосы за уши. Взбивал их. Делал разные выражения на лице. Подошел к столу, взял заварочный чайник и попил из носика. Сморщился. Закурил, открыл крышку на сковородке, которая стояла здесь же. Присел к столу и стал есть, не прекращая курить.
Л. спал в постели с девушкой. Они лежали, отвернувшись друг от друга. Дверь открылась и свет, все более расширяющейся полоской, осветил кровать. На пороге стояла женщина в свитере и черных вельветовых брюках. Она посмотрела на них и вдруг закричала высоким базарным голосом:
– Ты во сколько вчера пришла? Мне надоело это все. Ясно? Долго я буду терпеть? Развела тут черт знает что. И с этим героем я хочу поговорить! Нашел себе местечко. Тут что вам, дом с красным фонарем? Нет, не надо. Давайте, вставайте, подымайтесь, подымайтесь.
– Мама, ты что больная на голову? Что ты орешь в такую рань?
– Я больная? Я ору? Ты как разговариваешь? А ну, вставай! И вы тоже не залеживайтесь, вставайте, вставайте,– и она резко закрыла дверь.
Л. тяжело вздохнул, а девушка покрутила красивым, длинным пальцем у виска. Она встала и, глупо и жалобно улыбаясь, одела халат и вышла. За дверью сразу послышался крик. Там ругались.
Л. огляделся, опять вздохнул и стал медленно одеваться. Он одел широкие джинсы и белую теплую майку с фабричными швами и заплатами специально наружу. Он тер глаза и рассматривал себя в стекло книжной полки. Вошла девушка. Он показал глазами на дверь и качнул вверх головой. Девушка поморщилась:
– Да не ходи ты туда. У нее бывает, еще и не такое бывает.
– Ну как? Надо же поговорить.
– Ну поговори, если хочется.
За дверью закричали:
– Ну, долго вы еще там? Что-то вы больно стеснительны стали. Выходите, не бойтесь.
Л. последний раз глянул на себя в стекло, и вышел, положив руки в длинные карманы.
– Доброе утро, – осторожно сказал он.
– Вы бы вытащили руки из карманов, вы же с женщиной разговариваете. Вас что, не учили?
Л. поспешно вытащил руки, сел в кресло-качалку и стал слегка покачиваться. Женщина села напротив него на стул, напряженно сохраняя осанку, и сказала:
– Ну, что скажете?
– Ведь вы хотели сказать, а я, я не знаю…
– Да хотела. – Она посмотрела ему в глаза и вдруг сказала:
– У вас такой взгляд всегда, ну прямо такой, страдающий, будто вы что-то прямо такое поняли. Ну что? Что вы поняли-то?
– Это разрез такой, – сказал он спокойно.
– Какой разрез?
– Разрез глаз.
– Вы что от Маши хотите? – опять неожиданно сказала она.
– В каком смысле что хочу?
– Зачем, я спрашиваю, она вам нужна?
– Ну как же…
– Что, как же? Что как же? Не нужна она вам, это же видно. Невооруженным взглядом видно. Или она вам в физиологическом смысле нужна?