Наблюдатель
— Галлюцинации, свет, голоса, умерших родственников, — перечислил Кравцов. — Мозг при гипоксии способен на очень яркие вещи.
Я почти рассказал про Анже. Вместо этого спросил: — Если человек знает детали места, где никогда не был, это тоже гипоксия?
Кравцов перестал писать. — Какие детали? — спросил врач.
— Теоретически, — сказал я.
Кравцов посмотрел на меня дольше обычного. — Теоретически сначала надо убедиться, что он действительно нигде не был и нигде не мог получить информацию, — ответил Кравцов. — Мозг отлично подделывает чувство достоверности. Поэтому любые выводы — после проверки.
Фраза почти дословно совпала с тем, что говорил Альберт. Я решил пока молчать.
Перед переводом Кравцов оставил меня на кислороде, снял повторную ЭКГ, проверил лёгкие и сверил профиль подъёма с журналом водолазной станции. Дежурную барокамеру держали готовой до конца наблюдения; признаков декомпрессионного поражения не было, но на берег меня отправляли не как выписанного, а как пациента на дальнейшее обследование.
К обеду меня перевезли на берег. Официально — для обследования. Альберт встретил меня уже в Мурманске, в небольшом терминале, куда обычные пассажиры не заходили. Он вошёл быстро, с мокрыми от дождя волосами, ноутбуком под мышкой и двумя стаканами кофе в руках. По телефону спорил с кем-то о процентах.
— Нет, двенадцать процентов — это не «почти пятнадцать», — сказал Альберт в телефон. — Если им нужны пятнадцать, пусть пришлют предложение, за которое не стыдно. Перезвоню через час.
Он отключился, посмотрел на меня с ног до головы и протянул стакан.
— Пей, — сказал Альберт.
— Я только что умер, — сказал я.
— Поэтому тебе нужен нормальный кофе, — ответил Альберт.
Я взял стакан. Его пальцы дрогнули. Совсем немного, но я заметил.
— Ты боялся.
— Я и сейчас боюсь, — ответил Альберт. — Просто у меня лицо дорогое, я на нём экономлю эмоции.
— Где ты был сорок минут назад? — спросил я.
— В аэропорту, — ответил Альберт.
— Ночью ты прислал фото из бара, — напомнил я.
— Бар был рядом с аэропортом, — пояснил Альберт. — Я умею планировать развлечения.
— Частный самолёт? — спросил я.
— Не мой, если тебя это успокоит, — сказал Альберт.
Он умел оказаться где угодно, договориться с кем угодно и превратить невозможную логистику в бытовую деталь. За это его любили люди и ненавидели бухгалтеры. Но впервые я увидел, что даже его привычная суета может быть маскировкой.
Мы ехали молча почти десять минут. Мурманск был мокрым, тёмным и низким. Дождь размазывал огни по стеклу машины. Альберт несколько раз проверил зеркало заднего вида, хотя водил обычно так, будто остальные участники движения существовали только для красоты.
— За нами? — спросил я.
— Пока нет, — ответил Альберт.
— Очень обнадёживает слово «пока», — заметил я.
— Я работаю над позитивной подачей, — сказал Альберт.
Через час мы сидели в квартире, которую он снял «на пару дней». Она была похожа на все временные жилища Альберта: ноутбук, второй монитор, зарядки, спортивная сумка, документы, две рубашки на стуле и холодильник, в котором почти ничего не было. Домом он называл место, где работал интернет.
На подоконнике стояла женская чашка с тонкой золотой полосой. Я поднял её.
— Ты уже успел привести сюда кого-то? — спросил я.
— Я здесь с четырёх утра, — ответил Альберт.
— Это не ответ, — сказал я.
— Это статистически достаточный ответ, — сказал Альберт и забрал чашку.
За шуткой снова мелькнула закрытость. Я вспомнил, что Альберт жил один, никогда не называл отношения отношениями и умел исчезать из жизни человека ровно в тот момент, когда тот начинал задавать вопросы о будущем.
Он выслушал мой рассказ ещё раз. На этот раз записывал отдельные детали в таблицу. В одном столбце стояло «НИКОЛАЙ», в другом — «АНЖЕ». Мне не понравилось, как легко экран разделил меня на две колонки.
— Ты сказал «вспомнил», — напомнил я. — Не «увидел». Почему?
Альберт подошёл к окну. По мокрой улице медленно проехал чёрный седан.
— Потому что оговорился.
— Ты плохо врёшь, когда боишься, — сказал я.
Альберт усмехнулся без радости. — Это неправда. Я прекрасно вру, когда боюсь. Просто тебе врать сложнее.
Он достал из папки фотографию старой железнодорожной станции и металлических шкафчиков.
— Нам нужно к шкафчику двести двадцать семь, — сказал Альберт.
— Почему? — спросил я.
— Потому что три года назад ты приказал мне отвезти тебя туда, если снова появится имя Анже.
— Я там никогда не был.
— Был, — ответил Альберт.
— Я не помню, — сказал я.
Альберт посмотрел на улицу. Чёрный седан остановился у дома. Двигатель не заглушили.
— В этом и проблема.
Он выключил свет.
— Куртку. Сейчас, — приказал Альберт.
— Кто там? — спросил я.
Альберт уже складывал ноутбук. — Люди, которые очень не хотят, чтобы ты вспомнил, зачем сам попросил себя забыть.
Глава 3
Четверо
Мы вышли через служебную лестницу. Альберт двигался быстро, но не бежал. Когда-то он объяснял, что бегущий человек автоматически становится заметным, даже если никто не знает, от кого он бежит. Я считал это одной из его бесчисленных житейских теорий. Теперь шёл за ним и не спорил.
Лестница пахла мокрым бетоном и сигаретным дымом. На втором этаже хлопнула дверь. Альберт остановился на площадке, прислушался, затем показал вниз. Мы спустились ещё на этаж и вышли через хозяйственный проход во двор.
На улице лил дождь. Капли били по металлическим контейнерам, вода стекала по водостокам, асфальт блестел в свете фонарей. Альберт открыл тёмный универсал.
— Это твоя машина? — спросил я.
— На ближайшие два часа — да, — ответил Альберт.
— То есть нет.
— Николай, сейчас не время обсуждать право собственности.
— Очень хочу однажды услышать, как ты объясняешь эту фразу полиции, — сказал я.
— Уже объяснял, — ответил Альберт. — Было скучно.
Мы тронулись. Чёрный седан появился в зеркале через минуту. Альберт свернул без навигатора, пропустил автобус и использовал его как движущуюся стену. Он вёл спокойно, без резких ускорений, будто заранее знал, где загорится зелёный.
— Они за нами? — спросил я.
— Возможно, — ответил Альберт.
— Кто?
— Контур.
Название прозвучало почти буднично. Именно поэтому мне стало тревожно.
— Что это? — спросил я.
— Организация, — ответил Альберт.
— Какая?
— Закрытая.
Я повернулся к нему. — Ты издеваешься?
— Я пытаюсь не врать, — ответил Альберт.
— А раньше пытался? — спросил я.
— Раньше я пытался, чтобы ты оставался жив, — сказал Альберт.
— Получилось не идеально, — заметил я.
Альберт бросил на меня быстрый взгляд. — Ты вернулся. Формально результат положительный.
Седан исчез после третьего поворота. Альберт всё равно не расслабился. Он дважды менял маршрут, остановился у круглосуточной аптеки, купил воду и зачем-то дешёвый зонт, а затем оставил машину за два квартала от старой станции.
— Зонт зачем? — спросил я.
— Человек под зонтом хуже запоминается камерой сверху, — ответил Альберт.
— Ты это сейчас придумал?
— Пятьдесят на пятьдесят.
Через двадцать минут мы вошли на старую станцию через боковой вход. Она давно не обслуживала пассажиров. Пахло сыростью, ржавчиной и старой проводкой. Краска на стенах отслаивалась большими пластами. Под потолком висели камеры, слишком новые для заброшенного здания.
— Камеры чьи? — спросил я.
— В прошлый раз их не было, — ответил Альберт.
— Отлично, — сказал я.
Альберт посмотрел на меня. — Видишь? Чувство юмора возвращается. Ещё два клинических случая — и станешь почти нормальным.
Шкафчик 227 находился в конце коридора. Серый металл был поцарапан, номер едва держался на одной заклёпке. Альберт дал мне маленький латунный ключ.
— Откуда он у тебя? — спросил я.
— Ты дал, — ответил Альберт.
— Конечно, — сказал я.
Ключ подошёл с первого раза.
Внутри лежали паспорт на моё имя, связка ключей, старый телефон, несколько фотографий, толстый конверт и лист бумаги, написанный моей рукой. Ещё там была маленькая коробка с внешним накопителем и простое серебряное кольцо без гравировки.
Я взял паспорт. Фотография была моей, дата выдачи настоящей. Затем старый телефон. Он оказался выключен, но батарея была заряжена почти полностью.
— Кто всё это сюда положил? — спросил я.
— Ты, — ответил Альберт.
— Один? — спросил я.
— Я стоял у входа, — сказал Альберт. — Ты не позволил мне смотреть, что оставляешь.
— Почему? — спросил я.
— Сказал, что если я буду знать всё, меня проще использовать против тебя, — ответил Альберт.
— Звучит параноидально, — сказал я.
— Тогда ты был значительно параноидальнее, чем сейчас, — ответил Альберт. — И, как выяснилось, не без оснований.
Среди фотографий была одна, которую я сначала хотел отложить. На ней я стоял у открытого окна петербургской квартиры рядом с женщиной лет тридцати. Тёмные волосы были собраны небрежно, она смотрела не в объектив, а на меня. На обороте моей рукой было написано: «НИНА. НЕ ВЕРЬ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО БОЛЬНО». Имя ударило быстрее воспоминания.
Кухня возникла сразу.
Не картинкой. Жизнью.
Ночь. Дождь по стеклу. Тёптый свет над столом. Я стоял у плиты и пытался спасти ужин, который уже было поздно спасать. Нина вошла босиком, в моей белой рубашке, волосы ещё влажные после душа. Она посмотрела в сковороду и рассмеялась.
— Николай, это мясо уже второй раз умерло, — сказала Нина.
— Первый раз оно умерло не по моей вине, — ответил я.
— А второй?
— Это эксперимент.
Нина отобрала у меня лопатку. — Отойди от кухни, водолаз. Здесь глубина тебе не поможет.
Я помнил её голос. Не только тембр — то, как она растягивала последнюю гласную, когда была довольна; как становилась подчеркнуто вежливой, когда злилась; как почти никогда не повышала голос. Это знание оказалось страшнее самой фотографии.
Воспоминание продолжилось. Мы ели прямо со сковороды, сидя за столом. Нина рассказывала про работу, я почти не слушал и смотрел на маленькую каплю воды, которая спускалась по её шее под ворот рубашки. Она поймала мой взгляд.
— Даже не думай, — сказала Нина.
— О чём? — спросил я.
— У тебя лицо человека, который сейчас перестанет делать вид, что слушает, — ответила Нина.
Я встал, подошёл к ней и положил ладони на её талию. Нина ещё секунду сохраняла серьёзное выражение, потом коснулась моего лица и поцеловала первой.
Память перескочила в спальню мягко, без разрыва. Тёплая кожа. Запах её волос. Тихий свет от города за шторами. Нина лежала рядом, проводила пальцем по старому шраму у меня на плече и смотрела так внимательно, будто этот шрам был частью вопроса.
— Николай, хотя бы сейчас перестань всё контролировать, — сказала Нина.
— Я не контролирую, — ответил я.
Нина улыбнулась. — Ты даже это сказал так, будто заполнил форму допуска, — заметила Нина.
Я поцеловал её вместо ответа. В памяти остались не подробности тела, а ощущение безопасности, которое я почему-то позволял себе только рядом с ней: тепло, дыхание, пальцы в моих волосах, тихий смех и редкая возможность не следить за дверью, телефоном или временем.
После близости Нина лежала на боку, положив голову мне на плечо. За окном проехал ночной трамвай.
— Ты когда-нибудь устанешь исчезать? — спросила Нина.
— Я уезжаю на работу, — ответил я.
— Я не про вахту, — сказала Нина.
Я ничего не ответил.
Нина поднялась на локте. — Иногда ты возвращаешься и несколько минут смотришь на меня так, будто проверяешь, узнаёшь ли, — сказала Нина. — Я раньше думала, что ты шутишь.
Воспоминание оборвалось.
Я снова стоял у шкафчика 227 и держал фотографию так крепко, что край бумаги согнулся.
— Альберт, кто такая Нина?
Альберт посмотрел на снимок и впервые за несколько минут не нашёл шутки.
— Человек, которому ты однажды сказал, что рядом с ней чувствуешь себя собой.
— Мы были вместе? — спросил я.
— Да.
— Сколько?
— Почти два года, если считать нормально. Дольше, если считать ваши расставания и возвращения, — ответил Альберт.
— Почему мы расстались? — спросил я.
Альберт отвёл взгляд. — Потому что твои провалы в памяти стали опасны для вас обоих.
— Что значит опасны? — спросил я.
— Однажды ты пришёл к ней ночью и не узнал квартиру, — сказал Альберт. — Нину узнал через минуту. Потом испугался того, что узнал её не сразу. На следующий день ты исчез на три недели.
— Куда? — спросил я.
— Ко мне, — ответил Альберт. — И в Контур.
Я поднял голову. — Ты сейчас сказал это так, будто это одно место, — заметил я.
— Иногда так и было, — ответил Альберт.
Я снова посмотрел на фотографию. Тепло от воспоминания никуда не делось. Желание коснуться Нины, услышать её голос, спросить, где она сейчас, было абсолютно моим. Или казалось моим. Именно в этом заключался ужас: даже самая интимная память не могла доказать, кому она принадлежит.
— Она жива? — спросил я.
Альберт кивнул. — Насколько я знаю, да.
— Где? — спросил я.
— Не знаю, — сказал Альберт. — И если знал бы, сейчас всё равно не сказал.
— Почему? — спросил я.
— Потому что три года назад ты просил не подпускать тебя к ней, пока сам не поймёшь, кто ты, — ответил Альберт.
Я почувствовал злость. — Очень удобно. Мой прошлый я оставил тебе инструкции, а нынешний должен выполнять.
— Вот это уже главный вопрос, — ответил Альберт. — И я не знаю правильного ответа.
На листе бумаги было всего четыре строки, написанные моим почерком крупными печатными буквами:
«НЕ ВЕРЬ ПАМЯТИ, ЕСЛИ ОНА СЛИШКОМ УДОБНА.»
«ЕСЛИ УВИДИШЬ ЧЕТВЕРЫХ — НЕ ВЫБИРАЙ СИЛЬНЕЙШЕГО.»
«АЛЬБЕРТ ЗНАЕТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ СКАЖЕТ.»
«СЕГОДНЯ ТЫ — НИКОЛАЙ.»
Я перечитал последнюю строчку. Слова казались простыми, но именно простота делала их страшными.
— Что значит «сегодня»?
— Я надеялся, что ты мне объяснишь, — ответил Альберт.
В конверте лежала ещё одна фотография. На ней я сидел за столом напротив четырёх людей. Я узнал себя, но не узнавал выражение собственного лица. Четверо вокруг были похожи на одного человека в разных состояниях: один смотрел с яростью, второй избегал взгляда, третий держался спокойно и уверенно, четвёртый улыбался так легко, что хотелось ему верить.
Когда я коснулся снимка, комната качнулась.
Ярость пришла первой. Она была не мыслью, а температурой крови. Я захотел разбить камеру над дверью, схватить Альберта за воротник и вытрясти из него ответы.
Следом возникла осторожность. Она заметила второй выход, отметила шаги в коридоре и сразу посчитала, сколько секунд потребуется, чтобы спрятаться за бетонной колонной.
Третье состояние было холодным и уверенным. Оно словно знало, что страх — всего лишь физическая реакция, которой можно управлять. Эта часть меня хотела остаться и дождаться преследователей.
Четвёртая улыбнулась. Она знала, как говорить с людьми, как расположить их к себе, как заставить поверить, что всё под контролем. Она была опаснее остальных именно потому, что нравилась мне.
Четыре потока существовали одновременно.
— Николай, — позвал Альберт. — Посмотри на меня.
Я поднял голову. Его лицо на секунду показалось мне знакомым четырём разным людям.
— Их четверо.
— Кого? — спросил Альберт.
— Меня, — ответил я.
Улыбка исчезла с его лица. — Не отдавай ни одному управление, — сказал Альберт.
— Очень полезный совет, — ответил я. — Может, объяснишь, откуда ты знаешь?
— Позже, — сказал Альберт.
— Это твоё любимое слово, — сказал я.
— Оно много раз сохраняло тебе жизнь.
— Судя по сегодняшнему утру, не всегда.
Альберт хотел ответить, но в коридоре раздались шаги.
Не торопливые. Не случайные. Человек шёл так, будто знал, какой шкаф ему нужен.
Альберт закрыл дверцу 227 и сунул старый телефон мне в карман.
— Уходим.
— Фотография Нины, — сказал я.
— Бери, — ответил Альберт.
Я спрятал снимок во внутренний карман куртки. Почему-то это действие показалось важнее паспорта.
В конце коридора появился мужчина в серой куртке. Он шёл спокойно и не смотрел по сторонам. Я узнал его сразу. Это был тот самый человек, который утром стоял возле мачты «Северного-4» и смотрел не на оборудование, а на людей.
Мужчина поднял глаза. На секунду наши взгляды встретились.
Что-то внутри меня — одна из четырёх частей или кто-то пятый — узнало его раньше сознания.
— Альберт, — тихо сказал я.
— Вижу, — ответил Альберт.
Мы отступили к боковому проходу.
И тогда в витрине справа моё отражение повернуло голову раньше меня.
Глава 4
Смех
Мужчина в серой куртке шёл к шкафчику 227 так спокойно, будто коридор принадлежал ему. Он не ускорился, когда увидел нас, не полез в карман и даже не изменил выражения лица. Именно эта спокойная уверенность напугала меня сильнее, чем если бы он достал оружие.
Альберт захлопнул дверцу шкафчика и одной рукой подтолкнул меня к противоположному выходу. Второй рукой он уже набирал номер на телефоне. Я услышал лишь короткое: «План Б. Сейчас». Голос у него был ровным. Улыбки не было.
— Он с «Северного-4», — сказал я Альберту, когда мы свернули в боковой коридор. — Стоял возле мачты вместе с подрядчиком.
— Я понял, — ответил Альберт. — Поэтому сейчас не геройствуем. Он не идёт за нами, чтобы попросить автограф.
Станция оказалась лабиринтом из старых служебных помещений, вентиляционных коридоров и лестниц, которые после реконструкции вели не туда, куда обещали таблички. Альберт явно изучил план заранее. Он открыл металлическую дверь пластиковым пропуском, который точно не принадлежал ему, провёл меня через помещение с выключенными автоматами и вывел в тёмный тамбур, где пахло ржавчиной и озоном.
Сзади хлопнула дверь. Мужчина не кричал и не требовал остановиться. Он просто шёл следом.
— Почему он не бежит? — спросил я Альберта.
— Потому что уверен, что знает, куда мы выйдем, — ответил Альберт. — Или потому что его задача не задержать нас здесь.
Альберт остановился так резко, что я едва не врезался ему в спину. За следующей дверью должен был быть двор, но он не открыл её. Вместо этого прислонил телефон к металлу, включил камеру и просунул объектив в щель у петли. На экране стояли двое мужчин. Один курил. Второй смотрел прямо на дверь.
— Значит, второй вариант, — тихо сказал Альберт. — Нас ведут.
Он повернулся обратно. Впервые за всё время я увидел на его лице не страх, а злость — холодную, деловую, почти математическую. Альберт не любил, когда кто-то лишал его возможности выбирать маршрут.
Мы вышли через погрузочный тоннель на соседнюю улицу, смешались с людьми у остановки и пять минут ехали в переполненном автобусе, стоя между женщиной с продуктовой сумкой и студентом в огромных наушниках. Эта бытовая теснота казалась абсурдной. Несколько минут назад я убегал от человека, которого видел на секретной мачте в Баренцевом море, а теперь слушал, как пожилая женщина спорит по телефону о цене картошки.
Именно тогда я впервые понял, что настоящий заговор, если он существует, должен выглядеть не как заговор. Он должен существовать внутри обычной жизни, пользуясь ею как маскировкой.
Альберт снял нас с автобуса через четыре остановки и повёл во двор старого кирпичного дома. Квартира на третьем этаже была ещё одной его временной базой: минимум мебели, закрытые шторы, роутер без маркировки, запасная одежда, аптечка, несколько бутылок воды и ноутбук, который включался только после аппаратного ключа.
— Ты давно готовился? — спросил я Альберта.
— Я давно перестал верить, что подготовка выглядит смешно только до первого раза, когда она спасает жизнь, — ответил Альберт. — Снимай мокрую куртку. И выключи обычный телефон.
Я достал старый аппарат из шкафчика 227. Он был тяжёлым, с поцарапанным корпусом и батареей, которая держалась на честном слове. Альберт посмотрел на него почти с уважением.
— Ты называл его «кирпичом для конца света», — сказал Альберт. — Никакой облачной синхронизации, никаких обновлений, минимум умных функций. Ты считал, что глупое устройство иногда безопаснее умного человека.
Телефон включился только с третьей попытки. На экране появилась дата трёхлетней давности, затем время сбросилось на 00:00. В памяти было почти ничего: несколько фотографий, два коротких аудиофайла, папка без имени и четыре контакта.
АЛЬБЕРТ. СМЕХ. ЛЕВИНА. 227.
Я перечитал список дважды.
— «СМЕХ» — это кто? — спросил я Альберта.
Альберт посмотрел на экран. — Евгений, — ответил Альберт. — Женя. И прежде чем спросишь: нет, он не считает себя человеком по фамилии Смех. Ты сам так сохранил его в телефоне.
— Почему не имя? — спросил я.
— Потому что ты говорил, что имя и лицо можно заменить, а привычку смеяться — сложнее, — сказал Альберт. — В тот период ты вообще перестал доверять фотографиям.
Я открыл контакт. Номера не было. Вместо него — набор из шестнадцати символов и кнопка «ВЫЗОВ». Телефон, каким-то образом не подключённый ни к Wi-Fi, ни к мобильной сети, начал соединение.
Альберт тихо выругался.
— Ты знал, что он так умеет? — спросил я.
— Нет, — ответил Альберт. — И мне очень не нравится, когда старые вещи внезапно оказываются умнее меня.
В динамике щёлкнуло. Затем раздался мужской голос.
— Если это снова ты, сначала скажи, жив ли ты, — сказал незнакомец.
Я замер.
— Евгений?
На том конце воцарилась пауза. Потом мужчина рассмеялся.
Смех был громким, открытым и настолько заразительным, что Альберт невольно усмехнулся. Но меня не потянуло улыбнуться.
Мир на секунду провалился.
Белый склон. Хруст снега под доской. Холодный воздух, режущий лицо. Я несусь вниз и знаю, что тело под курткой — не моё. Впереди мужчина падает в сугроб, поднимается и смеётся. Лицо другое. Голос другой. Но смех — тот же. Рядом снимает перчатку женщина с тяжёлым серьёзным взглядом. Её лицо тоже незнакомо, а я почему-то знаю, что уже видел этот взгляд прежде.
Видение длилось меньше секунды. Я ударился ладонью о стол, удерживая равновесие.
— Николай? — позвал Альберт. — Скажи, где ты.
— Здесь, — ответил я. — Но я только что видел его другим.
В трубке больше никто не смеялся.
— Где? — спросил Евгений.
— В горах. Снег. Мы ехали на досках. Ты выглядел иначе, — ответил я. — И рядом была женщина. Я не узнаю её лицо, но узнаю взгляд.
Евгений тихо выдохнул.
— Альберт рядом?
— Рядом, — ответил Альберт вместо меня.
— Тогда закрывайте шторы и ничего не трогайте, — сказал Евгений. — Я буду через сорок минут.
Связь оборвалась.
— Он даже не спросил адрес, — заметил я.
Альберт посмотрел на старый телефон. — Да, — ответил Альберт. — И это сегодня уже не самая неприятная странность.
***
Евгений приехал через тридцать семь минут. Я запомнил число и не сказал об этом вслух.
Он оказался мужчиной около сорока, среднего роста, в тёмной куртке и с лицом человека, которого выдернули из нормального рабочего дня и заставили участвовать в истории, которую он давно хотел считать законченной. На плече висела сумка с инструментами. Позже я узнал, что Евгений обслуживал промышленную автоматику и зарабатывал тем, что возвращал к жизни оборудование, которое другие предпочитали менять целиком.
Евгений снял обувь у двери, поставил сумку у стены и первым делом написал кому-то сообщение. Я заметил на экране имя «Лена» и детскую фотографию на заставке.
— Жена? — спросил я Евгения.
— Сестра, — ответил Евгений. — А на фото племянница. Я обещал отвезти её сегодня на плавание. Теперь опять совру, что работа затянулась. Очень люблю ваши тайные организации за вклад в семейные отношения.
Он говорил раздражённо, но без героизма. Именно это располагало. Евгений не хотел быть частью тайны. Он хотел успеть к ужину, платить ипотеку, чинить оборудование и не объяснять родственникам, почему периодически исчезает после звонка со старого телефона.
— Почему ты пришёл? — спросил я Евгения.
Евгений сел напротив. — Потому что однажды не пришёл, — ответил Евгений. — И после этого человек, который меня звал, пропал на полгода. Когда появился, не помнил ни меня, ни половину собственной жизни. С тех пор я предпочитаю выглядеть параноиком заранее.
Альберт прислонился к подоконнику. — Отличный клуб. Вступительный взнос — психика.
— Тебя вообще никто не спрашивал, — ответил Евгений и впервые улыбнулся.