Наблюдатель

Девочка и часы

Девочка появилась через семь минут после того, как секундная стрелка на фотографии пошла назад. Эти семь минут оказались длиннее всей предыдущей ночи. Никто не выходил из помещения, потому что Левина запретила открывать дверь до проверки камер. Евгений сидел на краю металлического стола и впервые с момента нашей встречи не шутил. Альберт стоял у погасшего монитора, словно боялся отвернуться от собственного отражения. Я пытался убедить себя, что видел всего лишь сбой изображения, но тело знало другое: девочка смотрела не в объектив. Она смотрела на меня.

Левина подняла запись с трех камер сразу. На первой коридор был пуст. На второй пустовала лестница. Третья смотрела на дверь лаборатории изнутри и непрерывно показывала нас четверых. Никакого пятого человека. Никакого открывания замка. Никакой тени. — Если она появится снова, никто к ней не подходит, — сказала Левина. — И никто не пытается её удержать. Мы сначала выясняем, что именно наблюдаем.

— Мне нравится формулировка «что именно», — сказал Евгений, но голос у него был сухой. — Не «кого». Очень успокаивает.

Левина посмотрела на него поверх планшета. — Евгений, если хотите помочь, следите за временем на стене и на серверах. Если увидите расхождение хотя бы в секунду — говорите вслух. Альберт, вы контролируете дверь. Николай, вы ничего не трогаете.

— Почему именно я ничего не трогаю? — спросил я.

— Потому что пока всё странное здесь реагирует в первую очередь на вас, — ответила Левина. — И это уже не комплимент.

В 02:17:43 лампы на потолке едва заметно потускнели. Евгений произнёс время. Альберт обернулся к двери. На камере коридор по-прежнему был пуст. А потом девочка уже стояла у стены — не вошла, не появилась вспышкой, не вышла из тени. Между одним кадром и следующим она просто стала частью помещения, как если бы всегда находилась там, а техника только сейчас согласилась это признать.

На вид ей было лет десять или одиннадцать. Тёмные волосы были собраны небрежно, одежда казалась слишком простой для лаборатории и слишком чистой для улицы. Больше всего меня поразило выражение лица: не страх ребёнка, оказавшегося среди незнакомых взрослых, а усталое терпение человека, который уже объяснял им одно и то же много раз.

Альберт медленно поднял руки, показывая пустые ладони. — Привет. Меня зовут Альберт. Как тебя зовут?

Девочка посмотрела на него, потом на Евгения и Левину. Ответа не последовало. Её взгляд остановился на мне.

— Она тебя боится, — сказал я Альберту, хотя не был уверен, что это правда.

— Все умные люди сначала боятся Альберта, — тихо сказал Евгений.

Левина коротко подняла руку, и Евгений замолчал. Затем Левина присела, чтобы её глаза оказались ниже уровня глаз девочки. — Мы не будем подходить, — сказала Левина. — Ты сама решишь, сколько расстояния оставить между нами. Хорошо?

Девочка впервые моргнула. Потом посмотрела на меня и произнесла: — Ты опять забыл.

От двух слов у меня свело желудок. Никакой угрозы в голосе не было. Именно поэтому стало страшнее. — Что именно я забыл? — спросил я.

Девочка перевела взгляд на мои руки. — Как больно возвращаться, — ответила она.

Я почувствовал фантомное давление воды на грудь, хотя находился в сухом помещении. На секунду запах пластика и озона сменился металлическим вкусом регулятора во рту. Перед глазами вспыхнуло мутное море и сварочная дуга. Я вцепился пальцами в край стола.

— Николай, смотрите на меня, — сказала Левина. Её голос стал жёстче. — Где вы сейчас?

— В лаборатории, — ответил я. — Мурманск. Ночь. Я стою возле стола. У меня холодные пальцы.

— Хорошо. Что вы слышите? — спросила Левина.

— Вентиляцию. Евгений дышит слишком громко. Альберт стучит большим пальцем по ноге, — сказал я.

Альберт перестал стучать. — Вот за такое я начинаю переживать.

Девочка наблюдала за нами. Потом подошла к пустой стене. Я видел обычную серую краску, пока она не подняла руку. Там, куда указывал её палец, появились двери. Сначала одна. Потом рядом вторая, третья, четвёртая. Каждая выглядела по-разному: лакированное дерево, сталь, белый пластик, материал без видимой фактуры. Над дверями горели даты: 1971. 2026. 2039. 2198. 2224. Ещё несколько чисел были словно стёрты чьей-то ладонью.

— Вы это видите? — спросил я.

Левина не стала поворачиваться к стене. Она смотрела только на моё лицо. — Нет, — ответила Левина. — Опишите всё по порядку. Не интерпретируйте.

Я перечислил двери и даты. Когда произнёс «2224», девочка слегка повернула голову. Это движение заметил и Альберт.

— Почему эта дата? — спросил Альберт девочку.

— Потому что там он решил, что тело больше не важно, — ответила девочка.

В комнате стало тихо. Я вспомнил серебристую руку из коротких вспышек после смерти, ощущение оболочки вокруг тела и странную уверенность, что металл слушается лучше собственных мышц.

— Кто «он»? — спросила Левина.

Девочка снова посмотрела на меня. — Смотря когда спрашивать, — ответила она.

Евгений шумно выдохнул. — Прекрасно. Ребёнок разговаривает как архивный философ, стены показывают двадцать второй век, а я всё ещё надеялся утром попасть домой.

— Женя, — предупредил Альберт.

— Я молчу, — ответил Евгений. — Но внутренне очень громко.

Девочка подошла к столу. Левина не остановила её. Рядом лежал мой блокнот. Девочка взяла карандаш и провела длинную линию. На левом конце написала «ДО», на правом — «ПОСЛЕ». Затем поставила палец в середину.

— Ты всегда так думаешь, — сказала девочка мне. — Здесь было раньше. Здесь будет потом. А ты идёшь между ними.

— Потому что так устроено время, — ответил я.

— Для кого? — спросила девочка.

Я не нашёл ответа. Она подняла лист и повернула его ребром к моим глазам. Линия исчезла. На её месте осталась точка.

— Линия никуда не делась, — сказала Левина почти машинально, как учёная, которая не может позволить красивому образу подменить факт.

Девочка посмотрела на неё с интересом. — Правильно, — сказала девочка. — Меняется не линия.

— Меняется положение наблюдателя, — произнёс я.

В ту же секунду где-то внутри меня возникло ощущение узнавания. Не мысль — телесное облегчение, как если бы я наконец вспомнил пароль, который тысячи раз вводил раньше. Я увидел Петербург, Францию, «Северный-4», незнакомый город будущего — не последовательно, а наложенными друг на друга. На долю секунды расстояние между ними перестало иметь смысл.

Я резко опустился на стул. Левина схватила меня за запястье и посчитала пульс. — Что произошло?

— Я не переместился, — сказал я. — Я как будто перестал понимать, почему эти места должны быть далеко друг от друга.

— Это ощущение, не вывод, — сказала Левина.

— Знаю, — ответил я.

Девочка улыбнулась едва заметно. — В этот раз лучше, — сказала она.

Я поднял голову. — Что значит «в этот раз»?

Она не ответила. Вместо этого посмотрела на Альберта. — Он знает, — сказала девочка.

— Нет, — резко ответил Альберт. В его голосе исчезла привычная лёгкость. — Я видел последствия. Это не одно и то же.

— Это тоже знание, — сказала девочка.

Альберт побледнел так, будто эти слова принадлежали не ей. Я заметил, как он машинально полез в карман за телефоном, но не достал его.

— Кому ты хотел написать? — спросил я.

— Никому, — ответил Альберт слишком быстро.

— Софии? — спросил Евгений.

Альберт посмотрел на него так, что Евгений поднял обе руки. — Всё. Меня здесь нет.

Имя ничего мне не сказало, но реакция Альберта сказала достаточно. До этой секунды я почти забыл, что у него существует жизнь вне меня, Контура и вечных попыток сделать вид, будто всё можно пережить шуткой.

На одном из мониторов сам собой открылся видеофайл. Левина мгновенно отступила от стола, чтобы никто случайно не коснулся клавиатуры. На записи появился Альберт — тот же нос, тот же прищур, та же привычка улыбаться перед плохой новостью. Только старше лет на двадцать. В волосах седина, под глазами глубокие тени, на правой руке шрам, которого у нынешнего Альберта не было.

— Если вы смотрите это до того, как Николай открыл 2224, — сказал Альберт на записи, — не позволяйте ему добраться до Каталога. Если он уже открыл Каталог, не верьте ему, когда он скажет, что понял, кто он.

Нынешний Альберт шагнул к экрану. — Я этого не записывал.

— Пока, — тихо ответил Евгений.

Левина проверила свойства файла. Дата создания отсутствовала. Вместо неё в служебном поле стояло: «ИСТОЧНИК: ЛОКАЛЬНО НЕ ОПРЕДЕЛЁН». — Файл не пришёл по сети, — сказала Левина. — И не был записан на этот диск штатным способом.

— Тогда откуда он взялся? — спросил я.

— Если отвечу сейчас, я совру, — сказала Левина.

Запись продолжилась. Будущий Альберт наклонился ближе к камере. — И ещё. Если рядом девочка и она говорит, что он «опять забыл», не спрашивайте у неё имя. Спросите, который сейчас час.

Мы одновременно посмотрели на стену.

Часы показывали 02:23.

— Который сейчас час? — спросил я девочку.

Она ответила без паузы: — Для тебя или для комнаты?

Альберт тихо выругался.

— Для комнаты, — сказала Левина.

Девочка посмотрела на часы. — 02:23:18, — ответила она.

Евгений сверился с сервером. — Совпадает.

— А для Николая? — спросила Левина.

Девочка повернулась ко мне. — 10:43, — ответила она.

Я почувствовал ледяной холод в груди.

— Почему?

— Потому что ты всё ещё там, — сказала девочка.

Перед глазами вспыхнула вода. На этот раз не воспоминанием. Я услышал собственное дыхание в шлеме, увидел линию шва и яркие искры. Одновременно я видел лабораторию. Два пространства не сменяли друг друга — существовали вместе. Я чувствовал металлический поручень под рукой здесь и холод трубы под перчаткой там.

Левина положила ладонь мне на плечо. — Николай, выбирайте один набор ощущений. Сейчас — лаборатория. Опишите мою руку.

— Тёплая. Давление на левом плече. Три пальца сильнее двух, — ответил я.

— Хорошо. Теперь стол, — сказала Левина.

Я провёл ладонью по металлу, и постепенно море отступило.

Девочка всё это время стояла спокойно. Когда я снова смог нормально дышать, она спросила: — Если ты увидишь конец линии, это значит, что ты его создал?

— Не знаю, — ответил я.

— Хорошо, — сказала девочка. — В прошлый раз ты ответил слишком быстро.

Я встал. — Какой прошлый раз? Кто ты? Почему я должен тебя помнить?

Девочка впервые выглядела ребёнком. В её лице появилась боль. — Потому что ты обещал, — сказала она.

— Что обещал? — спросил я.

Девочка посмотрела на меня так, будто решение рассказать зависело от чего-то большего, чем наше любопытство. — Не делать из памяти тюрьму, — ответила она.

Часы на стене щёлкнули.

Секундная стрелка пошла назад.

02:23:17. 02:23:16. 02:23:15.

Евгений одновременно смотрел на сервер. — Системное время идёт нормально, — сказал Евгений. — Только часы.

Но я видел другое. На дверях в стене даты стали тускнеть одна за другой. 2198 исчезла. Затем 2039. Осталась 2224. Потом и она погасла.

Стрелка дошла до 10:43 — хотя физически между двумя показаниями не могло быть никакой последовательности.

Свет выключился.

В темноте я услышал голос девочки совсем рядом: — Не позволяй им выбрать, кого ты должен любить.

Я подумал о Нине раньше, чем успел понять почему.

Через секунду аварийное освещение включилось. Девочки не было. На столе лежал лист с линией. Рядом появилась новая надпись, которой никто из нас не видел раньше: «ПАМЯТЬ — НЕ ВЫБОР». Под ней другим почерком было добавлено: «НО ВЫБОР МОЖЕТ ПЕРЕЖИТЬ ПАМЯТЬ».

Левина долго смотрела на две фразы. Затем осторожно убрала лист в прозрачный пакет. — Никто не делает выводов до утра.

— А утром? — спросил Альберт.

— Утром мы начнём с самого неприятного, — ответила Левина. — Проверим, где заканчивается память Николая и начинается чужая.

После повторной проверки Левина отпустила меня из центра только под утро. Первым утренним рейсом мы втроём — Левина, Альберт и я — вылетели из Мурманска в Петербург. В Пулково Левина уехала прямо в клинику сверять результаты ночных тестов, а Альберт довёз меня до квартиры и заставил пообещать, что при первом же провале памяти я позвоню. Уснуть удалось меньше чем на час.

Чужая память

Я проснулся от запаха жареного лука и был уверен, что нахожусь дома. Не в своей квартире. Даже не в своей жизни. Несколько секунд я лежал с закрытыми глазами и точно знал, что на кухне закипает маленькая алюминиевая кастрюля, что в верхнем шкафу справа лежат таблетки от давления, а под раковиной течёт сифон, который нужно подтянуть разводным ключом. Я знал это не как набор фактов. Я раздражался на этот сифон уже четвёртый месяц.

Потом я открыл глаза и увидел собственный потолок.

Комната была моей. Серое утро Петербурга просачивалось сквозь шторы. На стуле лежала куртка, рядом заряжался телефон. Но запах лука оставался настоящим. И вместе с ним — ноющая боль в левом колене, хотя моё колено не болело.

Я сел на кровати. В голове всплыло имя: Людмила. С ним пришли море, лето 1989 года, мокрые волосы женщины, которая смеялась и вытирала лицо краем полотенца. От воспоминания стало тепло и больно одновременно. Я знал, что она умерла семь лет назад. Знал номер палаты. Помнил, как держал её за руку.

Я никогда не знал женщину по имени Людмила.

За стеной хлопнула дверь. Затем раздался кашель. Я уже знал, кто вышел на лестничную площадку, прежде чем посмотрел в глазок.

Семён Аркадьевич жил этажом ниже. Пенсионер, бывший инженер, из тех людей, которые здороваются даже с подростками, рисующими на стене подъезда, а потом полчаса рассказывают им, почему краска портит штукатурку. Я видел его десятки раз. Мы никогда не разговаривали дольше двух минут.

Теперь я помнил его свадьбу.

Я выскочил в коридор. Семён Аркадьевич как раз запирал дверь и прижимал ладонь к груди.

— Доброе утро, Николай, — сказал Семён Аркадьевич. — Что-то вы сегодня…

Я посмотрел на него и почувствовал головокружение, которого у меня не было. — У вас давление примерно сто шестьдесят на девяносто.

Семён Аркадьевич медленно убрал руку от замка. — Простите? — спросил он.

— Таблетки лежат в зелёной коробке за банкой гречки, — сказал я. — Вы их вчера переставили, потому что на прежнем месте Людмила всегда держала чай.

Лицо старика изменилось. В нём не осталось соседской вежливости. — Вы были у меня дома? — спросил Семён Аркадьевич.

— Нет, — ответил я. — Но я помню вашу кухню.

Он отступил на ступеньку. Я сразу пожалел о последних словах. Для меня это было невозможностью. Для него — вторжением.

— Николай, если это шутка… — начал Семён Аркадьевич.

— Это не шутка, — сказал я. — И я понимаю, насколько это звучит плохо.

Семён Аркадьевич смотрел на меня ещё несколько секунд, затем внезапно покачнулся. Я успел подхватить его. Через его плечо я увидел открытую дверь квартиры и кухню в глубине.

Она выглядела именно так, как я помнил.

Зелёная коробка действительно стояла за банкой гречки.

Я позвонил Левиной раньше, чем Альберту. Это удивило меня самого. Возможно, потому что от Альберта я ждал объяснений, а от Левиной — запрета на объяснения, пока нет фактов.

Она приехала через двадцать минут, почти без макияжа, с собранными волосами и небольшим медицинским рюкзаком. За ней появился Альберт, который явно не спал. В руках у него были кофе и пакет с выпечкой.

— Я принёс научное оборудование, — сказал Альберт и поднял стаканы.

— Кофе оставьте Семёну Аркадьевичу только после измерения давления, — сказала Левина.

— Вот поэтому у нас никогда не будет нормального стартапа, — ответил Альберт.

Семён Аркадьевич не улыбнулся. Он сидел на кухне, крепко держа чашку воды двумя руками. Левина измерила давление, дала ему принять его собственное лекарство и только после этого спросила разрешения на эксперимент.

— Какой ещё эксперимент? — насторожился Семён Аркадьевич.

— Николай утверждает, что помнит некоторые эпизоды вашей жизни, — сказала Левина. — Я хочу проверить, знает ли он то, чего не мог узнать обычным способом. Вы будете задавать границы. Если скажете «стоп», мы прекращаем.

Старик посмотрел на меня. — А если он знает? — спросил Семён Аркадьевич.

Левина не стала смягчать ответ. — Тогда нам будет страшнее, но полезнее.

Первое воспоминание оказалось бытовым. Семён Аркадьевич попросил назвать вещь, которая стояла на его письменном столе в старой квартире на Васильевском острове. Перед глазами у меня возникла тяжёлая стеклянная пепельница в форме лодки.

— Лодка, — сказал я. — Пепельница. С синей полосой по борту.

Семён Аркадьевич побледнел. — Я бросил курить до вашего рождения, — сказал он.

Второе воспоминание было хуже. Он спросил, где они с Людмилой познакомились. Я увидел очередь в кинотеатр, мокрый снег и девушку, которая уронила перчатку. Вместе с картинкой пришло то, чего я не хотел: его юношеское волнение, стыд от того, что он не решился заговорить сразу, и нелепая радость, когда она сама обернулась.

— Кинотеатр «Ленинград», — сказал я. — Вы подняли её перчатку, но пять минут держали в руке, прежде чем догнать.

Семён Аркадьевич закрыл лицо ладонью.

— Стоп, — сказал он.

Левина немедленно подняла руку. — Всё. Больше вопросов не задаём.

— Я сказал «стоп» не потому, что не хочу знать, — произнёс Семён Аркадьевич, не убирая ладоней. — Я сказал, потому что это была только наша история. Даже сыну не рассказывал.

Я почувствовал стыд. Не за то, что сделал, а за то, что присутствовал внутри чего-то, куда меня не приглашали.

— Простите.

Семён Аркадьевич посмотрел на меня. — Вы же не сами туда полезли? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Тогда не за что, — сказал старик. И после короткой паузы добавил: — Но если научитесь это выключать, выключайте.

Левина записала эту фразу отдельно.

Мы продолжили только после того, как Семён Аркадьевич сам предложил другой тест — менее личный. Даты ремонтов, марки старых машин, код от подъезда квартиры, в которой он не жил двадцать лет. Я ошибся дважды из десяти. В одном случае память оказалась смазанной, в другом я назвал старый код вместо нового. Это почему-то обрадовало Левину.

— Почему вы довольны, что я ошибаюсь? — спросил я.

— Потому что абсолютная точность была бы подозрительнее, — ответила Левина. — Живая память реконструируется, а не воспроизводится как файл. Ошибки означают, что мы имеем дело либо с настоящей памятью, либо с чем-то, что очень хорошо её имитирует.

— Отличное утешение, — сказал Альберт.

Третий тест Семён Аркадьевич предложил сам, хотя Левина пыталась его отговорить. — Спросите про больницу, — сказал он.

Я сразу понял, что не хочу.

— Не надо.

— Надо, — ответил Семён Аркадьевич. — Если это у вас в голове, я хочу знать насколько глубоко.

Левина посмотрела на меня. — Решение ваше, Николай.

Я согласился.

Семён Аркадьевич произнёс всего одну фразу: — Последний день Людмилы.

Мир изменился.

Я оказался у больничной кровати. Не увидел — оказался. Под пальцами была тонкая сухая кожа. В носу стоял запах антисептика и тёплой пыли от батареи. За окном шёл мокрый снег. Людмила была очень слабой и раздражалась, что Семён плачет раньше времени.

— Сёма, не делай из меня уже покойницу, — сказала она.

Я почувствовал любовь к ней так сильно, что на секунду забыл лицо собственной матери.

Это испугало меня больше всего.

Я отдёрнул руки от стола. — Остановите, — попросил я.

Левина уже была рядом. — Тест прекращён. Николай, назовите три факта о себе.

— Николай. Петербург. Водолаз-сварщик, — ответил я.

— Ещё, — потребовала Левина.

— Мама живёт в Петербурге. Альберт раздражает меня с университета. Нина… — Я запнулся.

Имя пришло вместе с теплом другой памяти: Нина босиком на кухне, Нина в моей рубашке, Нина проводит пальцами по шраму на плече. Но теперь я уже не доверял даже этому.

— Что с Ниной? — спросила Левина мягче.

— Я не знаю, она моя или тоже чья-то, — ответил я.

Альберт перестал улыбаться.

Левина села напротив. — Вот это и есть проблема, — сказала Левина. — Воспоминание приходит не только с картинкой. Оно приходит с готовым значением: «это случилось со мной», «это мой человек», «это моя боль». Мозг не прикрепляет к каждому фрагменту цифровую подпись владельца.

Она взяла маркер и написала на маленькой доске, которую принесла с собой: «ПАМЯТЬ НЕ ИМЕЕТ ПОДПИСИ ВЛАДЕЛЬЦА».

— Это закон? — спросил Семён Аркадьевич.

— Нет, — ответила Левина. — Рабочая опасность. Я запрещаю нам превращать её в закон после одного случая.

Семён Аркадьевич внимательно посмотрел на неё. — Вы всегда так разговариваете? — спросил он.

— Когда боюсь — особенно, — ответила Левина.

Эта честность неожиданно разрядила комнату.

Позже Семён Аркадьевич ушёл прилечь, а мы остались на кухне втроём. Альберт стоял у окна. Я смотрел на его спину и внезапно услышал фразу: «Если начались чужие биографии, старое стирание развалилось быстрее, чем ожидали».

Я сначала решил, что он сказал это вслух. Потом увидел, что Альберт продолжает молчать.

— Какое старое стирание?

Альберт медленно повернулся. — Что?

— Ты подумал, что старое стирание развалилось быстрее, чем ожидали, — сказал я.

У Альберта исчезло выражение лица. — Я этого не говорил, — произнёс Альберт.

— Но подумал, — ответил я.

Левина резко поднялась. — Не продолжайте, — сказала она.

— Почему? — спросил я.

— Потому что если вы начинаете принимать чужую внутреннюю речь как свою сенсорную информацию, нам нужно сначала установить границы, — ответила Левина. — Николай, вы сейчас слышите мои мысли?

Я посмотрел на неё. Ничего. Только лицо, на котором профессиональный интерес боролся со страхом.

— Нет.

— Мои? — спросил Альберт.

Я сосредоточился. На секунду возникло ощущение белого шума, а затем вспыхнула мысль: «Не говори ему про третий протокол здесь».