Наблюдатель
— Команда гласила «ослабить текущую биографию», — сказала Левина.
Орлов посмотрел на неё. — Уже нашли журнал М-17, — сказал он.
— Вы удивлены? — спросила Левина.
— Я разочарован в людях, которые оставили накопитель там, где его можно найти, — ответил Орлов.
— Значит, журнал настоящий, — сказал я.
— Да, — ответил Орлов.
Альберт наклонился вперёд. — И подпись Николая?
Орлов выдержал паузу. — Криптографически корректна, — сказал он.
— Это не ответ на вопрос, кто подписал, — сказала Левина.
— Верно, — ответил Орлов. — Мы не знаем.
Это прозвучало честнее, чем мне хотелось.
Орлов включил другой экран. На нём появилась схема человеческой головы, но без фантастических линий: обычные данные электроэнцефалографии, пульс, дыхание, реакция зрачка, вариабельность сердечного ритма, результаты когнитивных тестов.
— Вышка не читает мысли, — сказал Орлов. — И не может вложить конкретную фразу в голову по заказу. Большая часть технологий Контура куда скучнее слухов. Мы строим модель того, как человек удерживает текущую биографию. Затем можем временно смещать некоторые параметры доступа.
— Страх, доверие, возраст, близость воспоминаний, — перечислила Левина.
— Да, — сказал Орлов. — Иногда ощущение принадлежности памяти. Иногда эмоциональную значимость конкретного лица.
— И называете это карантином, — сказал я.
— Иногда это действительно карантин, — ответил Орлов.
Он показал женщину лет сорока. Её имя и лицо были скрыты. На первом видео она сидела в комнате и описывала свидетеля преступления. Пульс ускорялся, ладони дрожали. Она помнила, как мужчина стоял возле двери, какую куртку носил, как пахло в помещении.
На втором видео женщина описывала те же факты спокойно. Лицо узнавала. Детали не исчезли.
— Что вы сделали? — спросил я.
— Ослабили эмоциональную маркировку угрозы, — ответил Орлов. — На сорок минут.
— Зачем?
— Потому что она не могла войти в зал суда, — сказал Орлов. — После сеанса смогла дать показания.
Левина нахмурилась. — С её информированным согласием?
— Да, — ответил Орлов.
— Полностью информированным?
Орлов помолчал. — Настолько, насколько это было возможно, — сказал он.
— То есть нет, — ответила Левина.
Орлов не стал спорить.
Второй случай был хуже. Мужчина считал бывшего партнёра смертельной угрозой. После воздействия страх снизился. Он сам решил прийти на встречу, которую раньше отменял. Переговоры прошли успешно.
— Вы управляете людьми, — сказал я.
— Мы меняем условия, в которых человек принимает решение, — ответил Орлов.
Альберт усмехнулся. — Наклоняете стол.
Орлов посмотрел на него. — Если вам нравится метафора, — ответил он.
— Мне она как раз не нравится, — сказал Альберт. — Потому что шарик потом уверен, что сам решил катиться вниз.
Орлов кивнул. — Это одна из причин, почему доступ ограничен, — сказал он.
— Ограничен кем? — спросила Левина. — Вами?
— Да.
— А кто ограничивает вас?
Орлов молчал дольше.
— Недостаточно людей, — ответил он.
Эта фраза была, пожалуй, самым тревожным признанием за весь разговор.
В дверь постучали. Молодая сотрудница принесла Орлову телефон. Он посмотрел на экран и на секунду стал не руководителем Контура, а обычным отцом.
— Да, Маш, — сказал Орлов в трубку. — Я помню. Нет, не покупай сама, я заеду. Скажи маме, что буду поздно. Нет, поздно — это не после полуночи. Постараюсь.
Он отключился и заметил мой взгляд.
— Дочь, — сказал Орлов.
— Я понял, — ответил я.
— И да, это имеет отношение к тому, что мы делаем, — сказал Орлов. — Потому что каждый сотрудник, который хотя бы раз видел полный потенциал Записей, задавал себе вопрос: хочу ли я, чтобы любой человек мог однажды открыть жизнь моего ребёнка как файл.
Комната стала тише.
— Записи? — спросил я.
Орлов понял, что сказал лишнее. — Термин преждевременный для вашего текущего уровня доступа, — ответил он.
— Значит, он существует, — сказал Альберт.
— Вы умеете делать выводы из оговорок, — ответил Орлов.
— Это мой единственный талант после печенья, — сказал Альберт.
Орлов переключил экран на журнал «Северного-4».
«10:42:51 — ПОИСК».
«10:42:58 — КАНДИДАТЫ: 17».
«10:43:00 — СИГНАТУРА 04. СОВПАДЕНИЕ 93,7%».
«10:43:01 — ЦЕЛЬ ВЫДЕЛЕНА».
— Почему семнадцать? — спросил я.
— В зоне действия находились семнадцать людей, чей профиль прошёл первичный порог, — ответил Орлов. — Система выбрала вас по сходству с историческими случаями субъекта 04.
— Историческими?
— 2004, 1986, 1973 и несколько спорных эпизодов, — сказал Орлов.
Я почувствовал, как кожа на руках становится холодной. — Вы искали не Николая.
— Нет, — ответил Орлов. — Мы искали повторяющийся паттерн.
— Наблюдателя?
— Тогда мы ещё не пользовались вашим словом всерьёз, — сказал Орлов. — Мы думали, что это редкая устойчивость определённого типа памяти при смене состояния. Возможно, ошибка модели. Возможно, эффект, который ещё не понимаем.
— Вы до сих пор не понимаете, — сказала Левина.
— Да, — ответил Орлов без обиды.
Он увеличил график сеанса. На отметке 10:43:01 линия сигнатуры Николая резко пошла вверх, затем рассыпалась на четыре устойчивых группы.
— Вот ваши «четверо», — сказала Левина.
Орлов кивнул. — После воздействия система перестала видеть одну доминирующую биографию. Появились четыре конкурирующих контура. Потом один из них исчез вместе с клинической смертью, а три продолжили меняться.
— И вы просто наблюдали, пока я тонул? — спросил я.
Орлов не отвёл взгляд. — Подводная авария началась почти одновременно с сеансом. Операторы связи на платформе занимались спасением. Наша группа не контролировала водолазные работы, — ответил он.
— Но вы не отключили воздействие.
— Сеанс уже завершился через тридцать семь секунд, — сказал Орлов.
— Ровно когда я вернулся, — сказал я.
— Да.
Левина наклонилась к экрану. — Покажите команду полностью, — потребовала она.
Орлов вывел строку:
`НЕ СТИРАТЬ. ОСЛАБИТЬ ТЕКУЩУЮ БИОГРАФИЮ. ДОПУСТИТЬ ПРОРЫВ.`
Ниже — идентификатор подписавшего аккаунта.
Мой.
— Когда создан ключ? — спросила Левина.
— Четыре года назад, — ответил Орлов.
— Когда закрыт?
— Три года назад. После вашей второй коррекции, Николай.
— Кто им воспользовался на «Северном-4»?
— Не знаем, — сказал Орлов.
Альберт ударил ладонью по столу. — У вас инфраструктура, которая может лазить людям в память, но вы не знаете, кто отправил главную команду?
Орлов спокойно посмотрел на него. — Ключ принадлежал человеку, который сам разрабатывал часть протокола сокрытия доступа, — ответил Орлов. — Если тот человек хотел скрыть источник, он знал наши системы лучше многих операторов.
Все посмотрели на меня.
— Не надо, — сказал я.
— Я ничего не сказал, — ответил Альберт.
— Но подумал.
Альберт замер.
Я услышал его мысль так ясно, как голос: «Он мог сам запланировать свою смерть».
— Я не планировал утонуть.
Альберт побледнел. — Я этого не произносил, — ответил он.
Орлов поднял голову. Впервые в его лице появился настоящий интерес.
— Второй канал уже активен без оборудования?
Левина встала между нами. — Никаких экспериментов, — сказала она.
— Я и не предлагал, — ответил Орлов.
— Вы подумали, — сказал я.
Орлов посмотрел на меня внимательно. — Что именно? — спросил он.
Я прислушался.
Ничего.
Пустота.
Орлов едва заметно улыбнулся. — Видите? Это не чтение мыслей, — сказал он. — Ваш доступ избирателен. Контекстен. Иногда симметричен. Именно поэтому мы до сих пор не знаем, с чем имеем дело.
— Но знаете достаточно, чтобы вмешиваться, — сказал я.
— Да, — ответил Орлов.
— Почему не убить меня, если я такая угроза?
Альберт резко повернулся ко мне. Левина тоже.
Орлов ответил спокойно: — Потому что смерть носителя в подтверждённых случаях не прекращала феномен. Иногда наоборот. И потому что человек, которого вы называете Николаем, не должен умирать только из-за того, что мы боимся того, чего не понимаем.
Это был не ответ злодея. И от этого мне стало хуже.
— Тогда чего вы хотите? — спросил я.
Орлов выключил экран. — Стабилизировать вас, — ответил Орлов. — Понять, кто отдал команду М-17. И не позволить следующей стороне использовать вашу сигнатуру раньше нас.
— «Раньше нас» звучит очень обнадёживающе, — сказал Альберт.
Орлов посмотрел прямо на меня. — Есть ещё одна причина, — сказал он.
— Какая?
— На «Северном-4» система не просто нашла вас, — ответил Орлов. — После команды она попыталась провести стандартную коррекцию.
— И?
— На обычных людях коррекция закрывает лишние связи, — сказал Орлов. — У вас произошло обратное.
Он включил последний график.
На нём одна линия превращалась в десятки.
— Мы не стерли вас, Николай, — сказал Орлов. — Мы вас открыли.
Глава 16
Допрос
Комната допроса была белой не потому, что кто-то хотел сделать её стерильной. Белизна здесь работала как инструмент. На стенах не было часов, розеток, выключателей, даже заметных швов. Ни одного предмета, за который взгляд мог бы зацепиться и превратить его в ориентир. Только стол, два стула и стеклянная перегородка, за которой стояли Левина и Альберт.
Передо мной лежали три паспорта. Российский на имя Николая. Французский на имя Анже Башера. Третий был пустым: фотография отсутствовала, графа имени была зачёркнута толстой чёрной полосой. Именно третий документ пугал сильнее всего.
Орлов сел напротив и не открыл ни одной папки. Несколько секунд он просто смотрел на меня, позволяя тишине сделать то, что обычно делают угрозы.
— Я не буду спрашивать, кто вы, — сказал Орлов. — Этот вопрос сейчас бесполезен. Я буду показывать вам документы, предметы и фрагменты записей. Вы отвечаете первым ощущением, а потом отдельно формулируете, что из этого является проверяемым фактом. Понимаете разницу?
— После Левиной я уже способен сдавать по ней экзамен, — ответил я.
За стеклом Левина едва заметно подняла бровь. Альберт улыбнулся, но сразу перестал, когда Орлов открыл французский паспорт.
Имя АНЖЕ БАШЕР не пришлось читать. Оно будто уже находилось у меня во рту. Вместе с ним пришли улица во Франции, запах дождя на тёплом камне, мать, которая ненавидит холодный кофе, и отец, умерший семь лет назад. Я знал, где лежат ключи от квартиры Анже. Знал имя хозяина любимого бара. Помнил, как в детстве отец запрещал мне трогать механические часы на верхней полке шкафа.
Эти знания не выглядели информацией. Они выглядели жизнью.
— Настоящий документ? — спросил я.
— Да, — ответил Орлов. — Выдан французскими властями. Биография подтверждается налогами, медицинскими записями, учёбой, работой, фотографиями, соседями и матерью.
— Анже жив? — спросил я.
— Да, — ответил Орлов.
— Тогда почему я помню его мать?
— Это один из вопросов, ради которых вы здесь, — сказал Орлов.
— Очень удобно отвечать вопросом на вопрос.
— Я не ответил вопросом. Я признал отсутствие ответа, — сказал Орлов.
Мне не понравилось, что он иногда разговаривал почти как Левина. Людей, способных произносить «не знаю» без стыда, было труднее ненавидеть.
Орлов положил рядом фотографию небольшого дома. Я узнал его до того, как увидел номер на двери. В груди появилась неожиданная нежность. Я знал, что за левым окном кухня. Знал, что ступенька у входа чуть проседает после дождя. Знал, что мать Анже открывает шторы сразу после пробуждения даже зимой.
— Факт? — спросил Орлов.
— Дом существует, — ответил я. — Я его узнаю.
— Первое — факт. Второе — состояние, — сказал Орлов.
— Отлично. Скоро вы с Левиной сможете открыть кружок занудства.
За стеклом Альберт беззвучно рассмеялся. Левина посмотрела на него, и смех закончился.
Следующим Орлов достал рисунки. Они были сделаны простым карандашом, часть — на обороте служебных бланков. Бар под дождём. Две чёрные собаки. Мужчины в узком переулке. Ножницы на кухонном столе. Женщина с обожжённой кожей. Часы, у которых стрелки шли назад. На последнем листе — дата: 22.04.2224.
Я провёл пальцем над бумагой, не касаясь.
— Я это рисовал?
— Камера фиксирует вас за этим столом, — ответил Орлов.
— Почему я не помню?
— Потому что через шесть часов после рисунков вы потребовали коррекцию памяти, — сказал Орлов.
За стеклом Альберт опустил голову.
Я посмотрел на него, потом снова на Орлова. — Потребовал или согласился?
— Потребовали, — повторил Орлов. — В письменной форме. Дважды. После первого отказа врача вы добились другого специалиста.
— И Альберт помог?
Орлов не ответил. За стеклом Альберт поднял взгляд и кивнул сам.
— Почему? — спросил я через стекло, хотя знал, что микрофон передаст вопрос.
Альберт нажал кнопку связи. — Потому что ты убедил меня, что если вспомнишь всё сразу, станет хуже, — сказал Альберт. — И потому что я тебе поверил.
— Ты часто мне веришь, когда я прошу сделать что-нибудь опасное?
— Раньше чаще, — ответил Альберт.
Орлов выключил связь со стеклом одним движением. — Сейчас разговор со мной, — сказал он.
— Ревнуете?
— Экономлю время, — ответил Орлов.
Он включил запись. Старый я сидел в этой же комнате. Волосы были длиннее, под глазами тени, на правой кисти свежая ссадина. Я смотрел прямо в камеру так, будто знал, кто однажды окажется по другую сторону экрана.
— Если процедура пройдёт успешно, текущая биография должна стать доминирующей, — сказал Николай на записи. — Но не делайте её единственной. Полная блокировка опаснее утечки.
Неизвестный врач спросил: — Почему? — спросил врач на записи.
— Потому что если убрать все остальные связи, Наблюдатель начнёт искать адрес вслепую, — ответил Николай на записи.
Я остановил видео. — Наблюдатель?
— Ваш термин, — сказал Орлов.
— И что он означает?
— В вашей прежней рабочей модели — то, что остаётся непрерывным, когда меняются тело, память, имя и биография, — ответил Орлов. — Подчеркну: рабочей модели. Не доказанный объект. Не душа. Не отдельная сущность.
— Левина вас дрессировала?
— Нет. Мы просто оба видели, что происходит, когда гипотезу начинают любить сильнее фактов, — ответил Орлов.
Он включил запись снова.
— Что именно вы хотите сохранить после коррекции? — спросил врач на видео.
Записанный я посмотрел в сторону зеркала. — Поведенческие якоря. Альберта. Несколько фраз. Профессиональные навыки текущего носителя. Нину не трогать, — сказал Николай на записи.
Я напрягся.
Врач спросил: — Почему Нину исключить? — спросил врач.
— Потому что любовь нельзя использовать как страховочный трос, — ответил Николай на записи. — Если после стирания я выберу её снова — это будет моё решение. Если нет, она не обязана платить за мою теорию.
Я смотрел на собственное лицо на экране и впервые за весь допрос почувствовал не страх, а уважение к человеку, которым, возможно, был.
И сразу же испугался этого чувства. Уважение тоже могло быть частью навязанной биографии.
Орлов заметил мою реакцию. — О чём думаете? — спросил он.
— Что тот Николай звучит разумнее нынешнего, — ответил я.
— Это опасная мысль, — сказал Орлов.
— Почему?
— Потому что очень скоро вы начнёте считать его решения более легитимными, чем собственные, — ответил Орлов. — А он уже не здесь, чтобы отвечать за последствия.
Фраза ударила точнее угрозы.
Орлов убрал рисунки и достал старый аудиоплеер. — Теперь голос, — сказал он.
Из динамика прозвучала Нина.
— Николай, если ты это слушаешь, значит, ты опять не уверен, что помнишь меня правильно, — сказала Нина. — Поэтому я скажу только то, что выбираю сказать сейчас: я не хочу быть аргументом в споре о твоей личности. Я человек. Если захочешь меня увидеть — спроси меня заново.
Я закрыл глаза.
— Откуда у вас эта запись?
— Она передала её лично три года назад, — ответил Орлов.
— Вы с ней разговаривали?
— Да.
Во мне мгновенно возникла злость. Не мысль. Готовая, плотная, почти приятная уверенность, что Орлов не имел права даже находиться рядом с Ниной.
Я встал.
Левина за стеклом сразу приблизилась к микрофону. — Николай, прежде чем говорить, назовите чувство, — сказала Левина через связь.
— Злость, — ответил я.
— Возникла постепенно или мгновенно? — спросила Левина.
Я замер.
— Мгновенно.
Левина посмотрела не на меня, а на Орлова. — Поле активно? — спросила она.
Орлов не ответил сразу.
Этой паузы хватило.
— Вы включили вышку, — сказал я.
— Не вышку, — ответил Орлов. — Локальный модулятор на минимальной мощности.
— Без согласия? — спросила Левина. В её голосе впервые появилась настоящая ярость.
— Согласие на диагностический протокол было подписано Николаем ранее, — сказал Орлов.
— Три года назад другим состоянием личности, — отрезала Левина. — Сейчас это не согласие.
Орлов посмотрел на меня. — Вы хотите остановить? — спросил он.
Мне хотелось ударить его.
И именно поэтому я не ответил сразу.
— Да, — сказал я.
Свет едва заметно изменился.
Злость не исчезла, но потеряла абсолютность. Она снова стала одной из эмоций, а не единственно возможным описанием мира.
Я сел.
— Что вы сделали?
Орлов повернул планшет. На экране было несколько шкал: угроза, доверие, эмоциональная принадлежность, субъективная дистанция воспоминания. — Мы не вставили мысль, — сказал Орлов. — Мы повысили значимость уже существующей реакции. Вам стало легче принять злость за вывод.
— То есть вы заставили меня решить, что вы враг.
— Нет, — сказал Орлов. — Мы сделали один набор внутренних сигналов громче. Решение всё равно формировали вы.
— Очень удобная моральная формулировка, — сказала Левина через стекло.
Орлов посмотрел на неё. — Поэтому вы здесь. Чтобы спорить с этой формулировкой, — ответил он.
Он не оправдывался. Это было хуже. Он действительно считал спор частью системы безопасности.
— Что ещё умеет модулятор? — спросил я.
— Менять субъективную близость воспоминания. Делать вчерашнее похожим на событие двадцатилетней давности или, наоборот, возвращать детскому эпизоду ощущение настоящего. Снижать или усиливать эмоциональную принадлежность. В ограниченных пределах менять субъективный возраст, — ответил Орлов.
— Возраст?
Орлов коснулся экрана.
Мир не изменился зрительно. Но тело внезапно стало неправильным.
Стул оказался слишком высоким. Руки — слишком большими. В груди появилось знакомое подростковое раздражение, не направленное ни на кого конкретно. Я посмотрел на Орлова и ощутил его не как мужчину моего возраста, а как взрослого, который сейчас будет объяснять очевидные вещи.
— Остановите, — сказал я.
Орлов выключил воздействие.
Через несколько секунд пропорции собственного тела снова стали привычными.
Я вытер ладони о брюки. — Это хуже стирания.
— Почему? — спросил Орлов.
— Потому что после стирания человек знает, что чего-то не помнит. А здесь он уверен, что сам изменился, — ответил я.
Орлов медленно кивнул. — Именно поэтому технология закрыта, — сказал он.
— И именно поэтому вы её используете, — возразил я.
— Иногда, — ответил Орлов.
— На ком?
— На свидетелях, сотрудниках, добровольцах, противниках. На нас самих, — сказал Орлов.
За стеклом Альберт перестал улыбаться.
— На себе? — спросил я.
— Вы думаете, организация, которая умеет менять доверие, может существовать без протокола проверки собственных руководителей? — спросил Орлов.
— Я думаю, организация, которая умеет менять доверие, вообще не может доказать себе, что её протокол проверки не изменён, — ответил я.
Орлов впервые улыбнулся. — Это почти дословно аргумент, из-за которого вы когда-то вышли из проекта, — сказал он.
Я почувствовал холод.
— Я работал на Контур?
— Вы сотрудничали. Потом спорили. Потом снова сотрудничали, — ответил Орлов. — Всё зависело от того, что вы успевали вспомнить между коррекциями.
Он достал третий паспорт — пустой.
— А это кто? — спросил я.
— Мы не знаем, — ответил Орлов. — Документ найден вместе с вашими материалами. Биометрия в чипе меняется при чтении. Иногда совпадает с вами. Иногда с Анже. Иногда возвращает пустое поле.
— Невозможно.
— Это слово здесь давно перестало быть аргументом, — сказал Орлов.
Он положил рядом металлическую пластину, размером с банковскую карту. На ней было выгравировано: «22.04.2224. НЕ ОТКРЫВАТЬ КАТАЛОГ».
Я не успел спросить, откуда она.
Пальцы сами потянулись к металлу.
Левина резко сказала через связь: — Не касайтесь!
Я остановился в сантиметре.
Орлов посмотрел на неё. — Мы уже пробовали без контакта, — сказал он.
— И? — спросила Левина.
— Никакой реакции.
— Значит, это не повод повторять, — ответила Левина.
— А если я сам хочу? — спросил я.
Левина посмотрела мне в глаза через стекло. — Тогда сначала сформулируйте, зачем, — сказала она.
Я подумал.
— Потому что я хочу знать, почему сам себе оставил предупреждение.
— Это цель, — сказала Левина. — Риск вы понимаете?
— Нет полностью.
— Хороший ответ, — сказала Левина.
Я коснулся пластины.
Свет в комнате изменился.
Появился запах озона.
Орлов резко посмотрел на панель. — Модулятор выключен, — сказал он.
— Тогда что это? — спросил Альберт за стеклом.
Стена передо мной стала прозрачной.
Нет — она не исчезла. Я продолжал видеть белую поверхность. Но одновременно за ней существовало другое помещение, наполненное мягким голубым светом.
Я услышал два голоса. Левина звала меня из 2026 года. Второй голос произнёс имя, которое я не слышал раньше и всё же узнал.
— Илан, не вставай резко, — сказал мужчина.
Белая комната осталась перед глазами.
И одновременно я открыл глаза в 2224 году.
Глава 17
2224
Переход не был похож на падение. Я не летел сквозь туннель, не терял сознание и не просыпался в другом месте. Самым страшным было именно отсутствие перехода. Комната Контура продолжала существовать, но перестала быть единственной.
Я лежал внутри прозрачной камеры. Её крышка разошлась в стороны без звука. Тёплый воздух коснулся кожи. Тело поднялось слишком легко, как будто земная привычка к весу была всего лишь старой настройкой.
Под кожей рук проходили тонкие серебристые линии. Они не лежали на поверхности, как татуировка. Они двигались вместе с мышцами и иногда становились ярче, реагируя на пульс.
Мужчина рядом сделал шаг назад. Он был лет сорока, худой, с короткими седыми волосами и странно спокойным лицом человека, который много раз видел невозможное и устал впечатляться.
— Илан, не вставай резко, — предупредил мужчина.
Имя пришло позже другого знания.
— Лео, — сказал я.
Мужчина побледнел. — Ты вспомнил имя, — сказал Лео.
— Я не помню, откуда его знаю.
— Этого достаточно для начала, — ответил Лео.
Где-то далеко Левина звала меня из 2026 года: — Николай, назовите место, — требовала Левина.
— Контур, комната допроса, — ответил я ей.
Одновременно я посмотрел на Лео. — Камера восстановления, сектор семь, — сказал я.
Лео не удивился двум ответам. — Сколько точек сейчас держишь?
— Две, — ответил я.
— Не пытайся их объединить, — сказал Лео. — Пока просто удерживай различие.
Он показал на зеркало.
Лицо было незнакомым. Молодое, слишком симметричное, с металлическим отблеском в радужке. На коже не было ни одного шрама. Я коснулся щеки и почувствовал её своей настолько естественно, что это испугало сильнее чужого лица.
— Это тело настоящее? — спросил я.
— Смотря что ты называешь настоящим, — ответил Лео.
— Не начинай.
Лео впервые улыбнулся. — Значит, часть тебя точно вернулась.
Я спустил ноги на пол. Ступни ощутили поверхность, но давление было слабее ожидаемого. Я встал. Тело само выровняло баланс быстрее, чем я успел напрячь мышцы.
— Гравитация ниже? — спросил я.
— Локально регулируется, — ответил Лео. — Но сейчас дело не в ней. Твоё тело компенсирует нагрузку.
— Моё тело или система?
— Это всё ещё вопрос, над которым мы спорим, — сказал Лео.
За прозрачной стеной камеры город уходил вверх и вниз одновременно. Башни соединялись мостами на разных уровнях. По части мостов шли люди. Другие перемещались в воздухе без видимых аппаратов — не как супергерои, а как пассажиры, привыкшие к технологии и раздражённые задержками.