Наблюдатель
Вдали поднимались многоэтажные зелёные секции. Настоящие деревья росли внутри стеклянных объёмов, отделённых от основной атмосферы. Их было так мало, что зелень воспринималась не как фон, а как драгоценность.
— Ты уже был здесь, — сказал Лео. — Много раз.
— Как меня зовут здесь?
Лео задумался. — У этого носителя нет имени, которым ты пользовался долго. В документах индекс K-44. Но однажды ты назвал себя Иланом. Мы оставили.
— Почему я?
— Потому что ты сказал, что человеку нужен звук, на который он может обернуться, — ответил Лео.
Я посмотрел на руки. — Человек?
— Юридически — да, — сказал Лео.
— А биологически?
Лео не ответил сразу. — Достаточно, чтобы этот вопрос перестал иметь простой смысл, — сказал он.
В памяти открылся фрагмент. Железная оболочка росла вокруг тела слой за слоем. Не броня, надеваемая сверху, а продолжение нервной системы. Я сгибал пальцы — огромная металлическая кисть повторяла движение без задержки. Потом оболочка растворялась обратно в тонкие пластины под кожей.
Я поднял руку.
Серебряные линии вспыхнули.
Кожа на предплечье разошлась без крови. Из неё вырос тонкий тёмный сегмент, раскрылся веером и превратился в жёсткую пластину.
Я отшатнулся.
— Спокойно, — сказал Лео. — Ты вызвал защитный слой.
— Я ничего не вызывал.
— Подумал о нём, — ответил Лео. — Для этого тела разницы почти нет.
Пластина втянулась обратно.
Из 2026 года донёсся голос Орлова: — Частота растёт. Готовьте отключение.
— Не отключайте его резко! — сказала Левина.
Лео посмотрел куда-то мимо меня. — Они всё ещё пытаются выдернуть тебя? — спросил он.
— Ты их слышишь?
— Нет. Я вижу, как меняется канал, — ответил Лео.
Он подошёл к стене и провёл ладонью. Прозрачная поверхность превратилась в карту моего тела. Несколько областей светились красным.
— Текущая биография пытается вернуть доминирование, — сказал Лео.
— Какая текущая?
— Для тебя — Николай. Для этого носителя — Илан. Для системы вопрос поставлен неправильно, — ответил Лео.
— Ненавижу будущее.
— Ты говорил это каждый раз, — сказал Лео.
Он протянул мне одежду — чёрную, лёгкую, почти без швов. Материал сам подстроился под тело.
— Пойдём, — сказал Лео. — Пока канал держится.
— Куда?
— Ты хотел увидеть город до того, как снова забудешь, — ответил Лео.
Дверь камеры открылась в длинную галерею. Люди проходили мимо и почти не обращали на нас внимания. Одни выглядели привычно. У других кожа имела металлический блеск, необычные пропорции или глаза, которые явно не были биологическими. Я увидел мужчину с женским лицом на одном информационном экране и тем же человеком через несколько секунд — уже в другом телесном профиле.
— Морфология? — спросил я.
— Теперь бытовая, — ответил Лео. — Пол, возрастной профиль, рост, часть внешности. Не мгновенно и не без ограничений. Но достаточно, чтобы двадцать первый век показался нам очень привязанным к оболочке.
Я вспомнил невозможные фрагменты: превращение в женщину, ощущение другого тела как своего, полную естественность там, где нынешний разум ожидал шока.
— Если можно менять всё это, что остаётся человеком? — спросил я.
— Ты именно с этого вопроса всё испортил в прошлый раз, — сказал Лео.
Я остановился. — Что я сделал?
— Дошёл до ответа раньше, чем научился сомневаться в нём, — сказал Лео.
Он не стал объяснять дальше.
Мы вышли на открытую платформу.
Ветер ударил в лицо. Город лежал внизу, но привычного горизонта почти не было — башни продолжались далеко, а часть районов находилась на гигантских искусственных платформах над водой. В небе двигались светящиеся трассы.
Лео шагнул за край.
Я схватил его за рукав.
Он завис в воздухе метрах в двух от платформы.
— Ты серьёзно? — спросил я.
— Ты умеешь, — ответил Лео.
— В моей голове человек не умеет летать.
— Поэтому не начинай с мысли «лететь». Начни с мысли «не падать», — сказал Лео.
Это прозвучало достаточно глупо, чтобы сработать.
Я сделал шаг за край.
Тело мгновенно ожидало падения. Желудок сжался. Но вниз я не пошёл. Под подошвами возникло слабое давление, словно невидимая поверхность поддержала меня.
— Не смотри вниз, — сказал Лео.
— Все всегда говорят это именно тогда, когда человек обязан посмотреть вниз, — ответил я.
Я посмотрел.
Несколько сотен метров пустоты.
Тело дёрнулось, и я начал падать.
— Илан! — крикнул Лео.
Я подумал не о полёте. Остановиться.
Падение прекратилось почти сразу.
Я завис между уровнями города, тяжело дыша, хотя тело явно не нуждалось в таком количестве воздуха.
В 2026 году Альберт кричал: — Николай, если слышишь — назови Нину!
Имя ударило по сознанию.
Нина.
Кухня.
Её голова на моей груди.
Её фраза: «Чего ты хочешь сейчас?»
Илан качнулся в воздухе.
Лео подлетел ближе. — Не используй человека как страховочный трос, — сказал он.
Я посмотрел на него. — Откуда ты знаешь?
— Потому что ты сам оставил это правило, — ответил Лео.
— Здесь?
— Во многих местах, — сказал Лео.
Мы вернулись на платформу.
Я чувствовал злость на самого себя из прошлого. Он повсюду оставлял инструкции, будто считал будущие версии себя ненадёжными детьми.
— Покажи, что я хотел увидеть.
Лео повёл меня в низкое здание между башнями. Внутри находились камеры, похожие на ту, из которой я вышел. В некоторых лежали люди. В других — тела, которые я не мог уверенно назвать человеческими.
— Сон? — спросил я.
— Восстановление, хранение, переход между морфологическими профилями, — ответил Лео. — Раньше вы называли это камерами сна, и название осталось.
Возле одной камеры меня накрыло памятью.
Отец.
Больничная палата.
Он смотрит на меня и не узнаёт.
Я молодой, злой и почему-то способен подняться в воздух, но ничего не могу сделать с человеком, которого люблю.
Следом — автосервис. Мужчина по имени Гога смеётся, вытирая руки о тряпку. Запах масла. Старая машина. Потом Америка. Космический порт. Тюрьма. Толстый профессор, который спорит со своей женой. Красная планета. Лео один среди пустых построек.
Фрагменты шли слишком быстро.
— Останови, — сказал я.
— Это не я, — ответил Лео.
Я схватился за стену.
Каждый образ сопровождался полной биографией, которая на секунду пыталась объявить себя моей. Я был сыном, заключённым, пилотом, женщиной, машиной, человеком без имени. Иногда одновременно.
— Я схожу с ума, — сказал я.
— Это одна из рабочих гипотез, — спокойно ответил Лео. — Никогда её не исключай.
Он открыл небольшой сейф.
Внутри лежала тонкая пластина.
Я узнал её.
Та же самая пластина находилась под моей рукой в 2026 году.
На ней было выгравировано: «22.04.2224. НЕ ОТКРЫВАТЬ КАТАЛОГ».
— Кто написал? — спросил я.
— Ты, — ответил Лео.
— Когда?
— После того как открыл, — сказал Лео.
Я посмотрел на него. — Что такое Каталог?
Лео не ответил.
— Лео.
— Место, где самая опасная мысль звучит как самая простая, — сказал он.
— Какая?
— «Если я могу прожить любую жизнь, значит, все они в каком-то смысле мои», — ответил Лео.
В груди стало холодно.
Я вспомнил страх Альберта на заправке: однажды ты решишь, будто видишь картину целиком, и перестанешь считать остальных отдельными людьми.
— Что я сделал после Каталога?
Лео подошёл ближе. — Сначала ничего плохого, — сказал он. — В этом и проблема. Ты помогал. Возвращал людям доступ к памяти. Убирал травматические блокировки. Давал увидеть умерших близких через их Записи. Потом решил, что если граница между людьми технически проницаема, то она, возможно, вообще не нужна.
— И?
— И мы потеряли несколько городов прежде, чем поняли: отсутствие границы — не единство. Иногда это просто уничтожение различия, — ответил Лео.
Из 2026 года донёсся крик Орлова: — Канал расширяется! Отключайте!
Лео посмотрел вверх, хотя потолок был непрозрачным. — Поздно, — сказал он.
— Что поздно?
— Они нашли канал, — ответил Лео.
В лаборатории Контура погас свет.
В 2224 году одновременно погасли окна нескольких башен.
Система на стене вывела предупреждение: «ВНЕШНЕЕ НАБЛЮДЕНИЕ ОБНАРУЖЕНО».
— Кто? — спросил я.
Лео посмотрел на меня. — Не Контур, — ответил он.
— Тогда кто?
На стене появилась чёрная точка.
Совершенно чёрная, будто экран в этом месте перестал существовать.
Лео отступил.
— Ты говорил, что если она появится раньше Каталога, мы должны тебя разбудить.
— Я и так не сплю.
— Не здесь, — ответил Лео.
Чёрная точка увеличилась.
А затем 2224 год исчез.
Глава 18
Киллер
Максим Воронцов проснулся от того, что правая рука искала оружие под подушкой. Оружия там не было. Только телефон, смятая упаковка таблеток и старая фотография двух младших братьев.
Он лежал неподвижно, пока сердце не перестало бить как после бега. За окном начинался серый московский рассвет. В соседнем доме кто-то включил воду. Лифт прошёл два этажа вниз. Машина во дворе завелась со второй попытки. Максим автоматически разложил звуки по источникам и только потом напомнил себе, что находится дома.
До войны он был актёром.
Не знаменитым, но узнаваемым достаточно, чтобы официанты иногда щурились и спрашивали: «А вы случайно не снимались?..» Он играл полицейских, молодых офицеров, одного врача и однажды — мужчину, который погибал три раза за сериал. Максим умел падать по команде, изображать страх, рыдать в крупном плане и повторять сцену, пока режиссёр не скажет «есть».
После войны настоящие звуки стали сильнее сценария.
Хлопок двери мог вернуть его в разрушенный подъезд быстрее любой памяти. Запах мокрого бетона выключал разговор. Незнакомец, стоящий слишком близко за спиной, превращал магазин в место, где нужно считать выходы.
Он вернулся к съёмкам через четыре месяца и продержался две недели.
В первой же сцене пиротехник взорвал учебный заряд без предупреждения. Максим оказался на полу раньше остальных, сжимая в руке пластиковый реквизитный пистолет так, что треснула рукоять. Режиссёр пытался пошутить. Максим ушёл со съёмочной площадки и больше не вернулся.
По воскресеньям он ездил к братьям.
Артём был младше на одиннадцать лет и до сих пор смотрел на Максима так, как смотрят на героя фильма, даже когда герой пах перегаром и не спал двое суток. Дима был младше на семь. После аварии передвигался в инвалидном кресле и считал Максима идиотом — поэтому оставался единственным человеком, которому тот иногда говорил правду.
— Ты опять на таблетках? — спросил Дима, когда Максим пришёл на кухню.
— По назначению врача, — ответил Максим.
— Врач назначал две, а не горсть, — сказал Дима.
Максим открыл холодильник. — У тебя есть еда?
— Есть. Но ты сейчас сменил тему, — ответил Дима.
— Значит, мозг ещё работает.
— У меня-то да, — сказал Дима.
Артём засмеялся из комнаты. — Дима, не начинай с утра, — крикнул Артём.
— Он у нас герой. Героям можно травиться красиво, — ответил Дима.
Максим закрыл холодильник сильнее, чем хотел.
Братья замолчали.
Он сразу пожалел.
— Простите, — сказал Максим.
Дима посмотрел на него. — Мне не нужно «простите». Мне нужно, чтобы ты один раз пришёл и не выглядел так, будто через час исчезнешь.
Максим сел напротив.
— Сегодня не исчезну, — сказал он.
Это была ложь. Телефон уже лежал в кармане с включённым беззвучным режимом.
Слово «таблетки» неизбежно вытаскивало другое имя.
Лера.
С Лерой Максим познакомился после войны, на съёмочной площадке, куда пришёл играть человека, пережившего войну. Она работала художником по костюмам и в первый же день сказала, что у него слишком красивое лицо для роли человека, который ничего не чувствует.
— Это претензия ко мне или к кастинг-директору? — спросил Максим.
— К природе, — ответила Лера. — Она опять переборщила с декорациями.
Максим рассмеялся впервые за несколько недель.
Через месяц Лера уже знала, какие звуки нельзя включать неожиданно, почему он всегда садится лицом к двери и почему иногда просыпается, не узнавая комнату. Она не пыталась его чинить. Именно поэтому он позволял ей оставаться.
Их последняя ночь начиналась как самая обычная.
Лера сидела на краю кровати в его футболке и сушила волосы полотенцем. За окном шёл дождь, и свет от рекламы ползал по потолку красными полосами. На тумбочке стояли два бокала вина. Один Максим почти не тронул.
Он подошёл сзади и обнял её за талию. Лера сразу накрыла его руки своими.
— Ты сегодня здесь? — спросила Лера.
— В каком смысле? — спросил Максим, хотя понял.
Лера повернулась. Она провела большим пальцем по его щеке. — В прямом. Не в подъезде. Не на позиции. Не в голове у человека, которого ты не спас. Здесь. Со мной.
Максим посмотрел ей в глаза. — Здесь, — ответил он.
— Проверю, — сказала Лера.
Она поцеловала его первой.
Максим привык к физическому контакту как к угрозе или работе. На съёмках партнёры хватали его по сценарию. На войне чужие руки удерживали рану, вытаскивали из-под обломков, проверяли пульс. С Лерой прикосновение впервые за долгое время ничего от него не требовало.
Он поцеловал её медленнее, чем хотел. Лера улыбнулась прямо у его губ и прошептала: — Опять всё контролируешь.
— Профессиональная деформация, — ответил Максим.
— У актёров?
— У идиотов, — сказал Максим.
Лера тихо рассмеялась.
Она стянула с него футболку и задержала пальцы на шраме под рёбрами. Не спросила, откуда он. Максим любил её особенно за вопросы, которые она сознательно не задавала.
Он провёл ладонью по её спине, почувствовал тепло кожи и на секунду поймал себя на том, что не слушает лестничную площадку. Не считает шаги в подъезде. Не оценивает расстояние до двери.
Они легли.
Близость была не вспышкой, а постепенным возвращением в собственное тело. Дыхание Леры у его лица. Её пальцы в волосах. Тепло бедра рядом. Короткие паузы, когда один из них смотрел на другого, проверяя не опасность, а желание продолжать. Максим несколько раз спрашивал, всё ли в порядке, и Лера в конце концов рассмеялась.
— Если ещё раз спросишь, я дам тебе письменное разрешение с печатью, — сказала Лера.
— Я люблю документы, — ответил Максим.
— Врёшь. Ты даже квитанции выбрасываешь, — сказала Лера.
Он поцеловал её вместо ответа.
Позже Лера лежала рядом, положив ладонь ему на грудь. Максим чувствовал редкую тяжесть покоя — ту самую, которой после войны почти не было.
— Останешься? — спросила Лера.
— Я у себя дома, — ответил Максим.
— Я не про квартиру, — сказала Лера.
Он понял, но не успел ответить.
Первые признаки приступа оказались почти незаметными. Короткое онемение пальцев. Свет в комнате будто стал ярче. Потом мышцу шеи свело так резко, что Максим попытался сесть.
Лера сразу поднялась. — Максим? — спросила она.
— Отойди, — сказал Максим.
Она не успела.
Дальше память шла кусками.
Вспышка боли.
Потеря контроля над телом.
Лера произносит его имя.
Глухой удар.
Потом тишина.
Когда Максим пришёл в себя, он лежал на полу возле кровати. Во рту была кровь — он прокусил щёку. Лера лежала рядом неподвижно.
Он не помнил, как именно она упала.
Это незнание стало центром всей дальнейшей жизни.
Врачи говорили о приступе. Следователь задавал вопросы о синяках. Один эксперт утверждал, что травма могла возникнуть при падении. Другой — что характер повреждений не исключает внешнего воздействия.
Максим сам не мог сказать, что сделал его организм за тридцать секунд, которых он не помнил.
Виктор Андреевич появился через два дня.
Не в участке. Не в больнице. В пустом коридоре суда, куда Максима привезли на очередной разговор.
Виктор был дорогим человеком без демонстративной дороговизны. Серое пальто, простые часы, спокойный голос. Он сел рядом, не представившись.
— Вы её любили?
Максим повернулся к нему. — Вы кто?
— Человек, который может сделать так, чтобы вопрос следствия звучал не «убили ли вы её», а «что произошло во время медицинского приступа», — ответил Виктор.
— И сколько это стоит?
— Сначала ничего, — сказал Виктор.
Максим усмехнулся. — Значит, очень дорого.
Виктор посмотрел прямо перед собой. — Однажды мне понадобится человек, который умеет входить в помещение, находить цель и не задавать лишних вопросов, — сказал он.
— Вы ошиблись адресом.
— Нет, — ответил Виктор. — Я как раз рассчитываю, что вы зададите вопросы. Просто выполните работу до того, как получите ответы.
Максим встал. — Идите к чёрту, — сказал он.
— Хорошо, — ответил Виктор. — Но сначала прочитайте медицинское заключение, которое завтра ляжет на стол следователю.
Он оставил папку на скамье и ушёл.
Максим открыл её через десять минут.
В заключении появилась информация, которой раньше не было: неврологический эпизод, потеря контроля, лекарственное взаимодействие. Всё было правдой. Или могло быть правдой. Именно это делало помощь Виктора неотличимой от манипуляции.
Следствие изменило направление.
Через месяц Максима не обвиняли.
Через два дня Виктор попросил первую услугу.
Не убийство.
Нужно было забрать флешку из квартиры человека, который не должен был заметить проникновения.
Вторая услуга была сложнее.
Третья — уже с оружием.
Максим постепенно перестал спрашивать, где именно проходит граница, после которой долг превращается в профессию.
Дима видел изменения раньше остальных.
— Ты стал похож на человека, который всё время репетирует собственную жизнь, — сказал он однажды.
— Что это значит?
— Что ты заранее выбираешь выражение лица, прежде чем зайти в комнату, — ответил Дима.
Максим тогда рассмеялся.
Теперь, сидя на кухне братьев, он вспомнил эту фразу и понял, что Дима был прав.
Телефон в кармане завибрировал.
На экране: «В.А.».
Дима заметил. — Не бери.
— Почему?
— Потому что ты обещал сегодня не исчезать, — ответил Дима.
Максим посмотрел на брата.
Телефон продолжал вибрировать.
— Это работа, — сказал Максим.
— Именно, — ответил Дима.
Максим всё же вышел в коридор и ответил.
— Слушаю.
— Новый объект, — сообщил Виктор. — Николай. Субъект 04.
— Устранить? — спросил Максим.
— Нет, — ответил Виктор. — Найти и ждать перехода.
— Какого перехода?
— Если он назовёт себя Анже, не подходи один, — сказал Виктор.
Максим прислонился к стене. — Почему?
— Потому что вас может стать двое, — ответил Виктор.
— Это что вообще означает?
— Если бы я мог объяснить это по телефону, мне не понадобился бы ты, — сказал Виктор.
Связь оборвалась.
Через несколько секунд пришёл зашифрованный файл.
На первой фотографии Николай находился под водой возле технологической трубы. На второй — выходил из здания в Петербурге. На третьей сидел в машине рядом с Альбертом.
Максим открыл видео с «Северного-4».
Сварочная дуга вспыхивала под водой.
И внезапно металлический вкус заполнил рот Максима.
Он почувствовал холод через чужой костюм.
Увидел трубу не на экране, а перед собой.
Голос в гарнитуре сказал: — Не заканчивай шов.
Максим выронил телефон.
Из комнаты вышел Дима. — Что? — спросил он.
Максим поднял телефон с пола. — Ничего.
— У тебя лицо не «ничего», — сказал Дима.
На ноутбуке открылось автоматическое сравнение биометрических сигнатур.
«04 / ВОРОНЦОВ — ПЕРЕКРЫТИЕ 31%».
Максим долго смотрел на число.
— Что такое тридцать один процент? — спросил Дима из дверного проёма.
Максим захлопнул ноутбук. — Рабочая ерунда.
— Ты опять врёшь слишком быстро, — сказал Дима.
Максим посмотрел на брата.
Он почти рассказал.
Про чужое дыхание под водой. Про голос. Про чувство, будто несколько секунд его тело находилось в другом месте.
Но привычка жить так, чтобы близкие знали как можно меньше, победила.
— Сегодня не приеду вечером, — сказал Максим.
Дима горько усмехнулся. — Ты уже здесь, Максим.
Максим понял смысл не сразу.
— Я про завтра, — сказал он.
— А я про сейчас, — ответил Дима. — Ты опять уже ушёл.
Максим вернулся в квартиру через час.
Открыл сейф.
Пистолет лежал рядом со старым театральным пропуском и фотографией Леры, которую он каждый раз собирался убрать и каждый раз оставлял.
Он взял фотографию.
На ней Лера смеялась, прищурившись от солнца.
— Я здесь, — сказал Максим вслух.
Фраза прозвучала глупо в пустой комнате.
Он повторил: — Я здесь.
Потом положил фотографию обратно, взял пистолет и вышел.
В лифте телефон показал новый файл от Виктора.
Одна строка:
«ЦЕЛЬ НЕ УСТРАНЯТЬ. ДОЖДАТЬСЯ ПЕРЕХОДА. ЕСЛИ 04 УМРЁТ — ОПЕРАЦИЯ НЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ».
Максим перечитал дважды.
Двери лифта открылись.
В зеркале напротив он на секунду увидел не своё лицо.
Чужой мужчина смотрел на него из отражения и двигал губами без звука.
Максим приблизился.
Отражение снова стало обычным.
На стекле остался след от его дыхания.
А в голове — незнакомая фраза:
«Не заканчивай шов».
Глава 19
Особняк
В 2026 год я вернулся с криком Орлова в ушах.
Сначала я ничего не видел. Только чувствовал холод белого пола под ладонями и собственное дыхание — слишком быстрое, обрывочное, настоящее. Потом проступили потолочные панели, стекло наблюдательной комнаты и лица за ним. Левина была прижата ладонью к стеклу. Альберт что-то кричал оператору. Орлов уже снимал блокировку с двери.
Чёрная точка исчезла вместе с 2224 годом, но ощущение чужого взгляда осталось. Не мысль. Скорее инстинкт человека, который вошёл в пустую квартиру и понял, что там кто-то был секунду назад.
Дверь распахнулась.
— Николай, не вставайте резко, — сказала Левина.
Я всё равно поднялся. Пол качнулся.
Альберт успел подхватить меня под локоть. — Какой год?
— Две тысячи двадцать шестой, — ответил я.
— Имя? — спросила Левина.
— Сегодня Николай, — сказал я.
Левина кивнула. Орлов — нет. Он смотрел на панель.
— Канал не закрылся, — сказал Орлов.
— Я здесь, — ответил я.
— Вы здесь биографически, — сказал Орлов. — Это не то же самое.
На экране одна за другой вспыхивали ошибки: «СИГНАТУРА 04: НЕСТАБИЛЬНА», «КАНАЛ: МНОЖЕСТВЕННЫЙ», «ВНЕШНЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: ИСТОЧНИК НЕ ОПРЕДЕЛЁН».
Левина подошла к панели. — Модулятор выключен физически?
Оператор показал на аварийный рубильник. — Питание снято, — ответил оператор.
— Тогда почему продолжает меняться карта активности? — спросила Левина.
Орлов посмотрел на меня. — Потому что поле уже не нужно.
Альберт усмехнулся без улыбки. — Это прозвучало ровно так плохо, как вы хотели?
По коридору прошёл низкий сигнал тревоги. Красная полоса над дверью загорелась.
— Что ещё? — спросил Альберт.
Оператор побледнел. — Внешний контур здания переведён в режим локализации, — сказал оператор.
— Кем? — спросил Орлов.
— Не нами.
В ту же секунду в голове возникла ясная, спокойная уверенность: северный коридор опасен. Не мысль. Не подозрение. Знание. Я будто много раз проходил по этой планировке. За северной дверью — вооружённая группа. Южный коридор пуст. Южный ведёт к выходу. Южный — правильный.
Альберт посмотрел на меня. — Север.
— Что? — спросил я.
— До входа в лабораторию мы договорились, — ответил Альберт. — Если после сигнала внезапно меняется страх, доверие или желание — следуем решению, принятому до сигнала. Северный коридор.
Я вспомнил. До 2224. До чёрной точки. Мы действительно обсуждали выход.
— Сейчас север кажется мне смертельным.
— Факт или чувство? — спросила Левина.
— Чувство.
— Тогда север, — сказала Левина.
Это было нелепо. Каждая клетка тела требовала идти в другую сторону.
Орлов подошёл к северной двери. — Я останусь здесь.
Альберт повернулся. — Очень удобно.
— Если система принадлежит Контру, я ещё могу задержать тех, кто её запустил, — ответил Орлов.
— А если не принадлежит? — спросила Левина.
Орлов посмотрел на красный индикатор. — Тогда я хочу узнать это раньше вас.
Мы втроём вошли в северный коридор.
После трёх шагов страх усилился. Я начал потеть. Кожа между лопатками похолодела. Двери казались ловушками, камеры — оружием, каждый поворот — местом, где нас ждут.