Я РАТУ
— Мощно, — признал Клогть. — Давай учиться лазеру?
— Зануда, — сказала Мона, — но давай.
⁂
Клогть ещё раз акцентировал внимание Моны на том, что прибор этот новый и прорывной.
— Аргоновый. Ионный, — выкладывал он аргументы. — Зелёная и синяя линии спектра с разницей в 26 с половиной нанометров.
— Ты это заучил? — спросила Мона.
— Само вдолбилось. Мать повторила раз десять. Я сам, например, не вижу принципиальной границы между зелёным и синим.
— Ты древний, значит. Синий приходит в культуры последним. Чем моложе культура, тем меньше в ней синего. Им плевать, банком ты командуешь или танком.
— Звучит чертовски лестно, — сказал Клогть. — Но ты меня постоянно отвлекаешь. Ваши лесники в центральном управлении сказали, что у вас двенадцать базовых сигналов. Мать попросила их закодировать в такие числа. Они морзянкой набираются. Сами. Видишь, двенадцать кнопок? Вот карточка сигналов.
Мона посмотрела на бумагу с числами: «495, 6174, 53955, 59994, 61974, 62964, 63954, 71973, 74943, 75933, 82962, 83952».
— Что в них такого? — спросила она.
— Если любые числа пропускать через мясорубку, то в конце концов получатся эти.
— Финальные числа?
— Видимо, да.
Мона посвятила себя лазеру на какое-то время. Клогть сидел и клевал носом. Было очень тихо. Природа за окном в оцепенении наблюдала за зелёной нитью. И неудивительно – ничего подобного предыдущие миллиарды лет здесь не случалось.
Мона с трудом сдерживала себя, чтобы не поморгать лазером просто так. Но нельзя: штука сугубо служебная. Она нажала на кнопку «всё хорошо». Через минуту-другую на приёмнике – совсем маленькой коробочке по сравнению с основным телом лазера – появились числа: 6174.
— Ну хорошо, — сказала наконец Мона. — Всё хорошо. Что-то ещё?
— Вроде нет. Азбука вот тут, на отдельной карточке. Это для передачи азимута, если там дым. А почему двенадцать-то? Что, тринадцатой ситуации не бывает?
— Не бывает. Первая – всё плохо. Вторая – всё хорошо. Ну и ещё десять градаций твоего мнения, когда толком не знаешь. Всего дюжина.
— Логично, — сказал Клогть. — Тогда можно, я немного посплю?
— Лучше расскажи о матери, — попросила Мона.
Клогть вздохнул:
— Хотя бы вопрос задай. Какие слова говорить?
— Подозрительно всё это. Зачем ей отправлять сюда эту явно дорогую вещь?
Клогть успокаивающе махнул рукой:
— С этим как раз нет неясностей. Она почему-то считает, что сама из этих мест. Хотя всем известно, что выросла она в Ломбардии. В Европе. Утверждает, что была здесь когда-то «куйа».
— Незамужняя? И что, лицом она похожа на местных?
— Вынужден признать, что да.
— И почему бы тебе просто ей не поверить? — спросила Мона.
— Не сходится много всего. Я правда устал.
Мона улыбнулась:
— Извини. Негостеприимно с моей стороны. Пойду на веранде поторчу. Но в одном я с тобой согласна. Что-то тут не то.
Клогть удалился за ширму.
«Что-то с ней не то», — подумала Мона.
Она вышла на веранду. Потом вернулась. Бесцеремонно зашла за ширму и растолкала Клогтя за плечо:
— Мистер Клогть, ты как думаешь, этот луч видно оттуда сверху, куда летал человек из Северо-Восточной Империи?
— Зелёный друг виден всем, — сказал он, не открывая глаз.
Затем засунул мизинец себе в ноздрю и произвёл тончайший звук, заставивший Мону широко улыбнуться и убраться восвояси.
⁂
Проснувшись ко времени полдника, Клогть сел на кровати, чьим скрипом уведомил Мону о своём пробуждении. Потом вышел из-за ширмы и заколотил воздух руками, как птица.
— Что с тобой? — удивилась Мона. — Взлетаешь? Ты очень тихо спишь. Зря ты сокрушался, что ты старый.
— Я послезавтра буду старым. Пока ещё нет, — потянулся Клогть.
— Я поняла, — объявила Мона. — Пока ты спал.
— Многообещающе, — сказал Клогть.
— Твоя мать собралась уходить.
— Куда? — не понял Клогть.
— Умереть.
Мона сказала это бесцветно и твёрдо. Без пощады.
«Как-то совсем уж безнадёжно и безымянно мистер Клогть выглядит», — подумала она.
— Посуди сам, — не дала Мона передышки Клогтю. — Прибор, ценность которого и деньгами-то оценить нельзя. Это чудо. И она посылает его ради каких-то пожарных. Ей, наоборот, нужен огонь. Божественный огонь. Думаю, она хочет показать Космосу, чтобы он её ждал. И где ещё можно незаметно поставить такую штуку? Нигде.
— Незаметно? — пробормотал Клогть.
— Незаметно для мнений.
— Слушай, Мона, я едва понимаю, в какую игру надо играть.
Мона выставила палец прямо Клогтю в грудь:
— Почему ты доставил? Она тебя часто просит что-то сделать самому? Вы же богатые, правильно?
Клогть замялся, задумался.
— Я обязан каждый день вникать в дела империи, но вот на посылках в первый раз. Ты права.
— Что за империя?
— Наша империя. Промышленная.
— Что-то я никогда не слышала про вашу империю, — засомневалась Мона.
— Ты знаешь, какие джинсовые курточки… какие марки модные?
— Конечно.
— А дамские шляпки?
— Конечно, нет.
— Ну вот. Мы среди других людей – знаменитости.
— То есть вы больше, чем просто богатые? — спросила Мона.
— Больше.
— А почему ты без охраны?
— Я всегда без охраны.
— Почему?!
Клогть молчал.
— Ну, что ты молчишь? Она так тебя охраняет? Представляет никчёмным ничем? Чтобы никто не позарился на тебя? Она так сильно тебя любит, что пожертвовала твоей к ней любовью?! Ты ж её ненавидишь, да? Да?
Мона заплакала. Села на стул и заплакала.
Клогть не стал её утешать. Просто сидел рядом и посматривал на неё время от времени. Потом он сказал:
— Она и вправду только меня не охраняет. У Аделаиды, например, и то есть телохранитель. Какой-никакой. У крупных наших управляющих – по целому взводу.
— Аделаида, — всхлипывая, сказала Мона. — Какое красивое имя! Как у звезды. Кто это?
— В том-то и дело, что непонятно, кто. Родила её моя мать. Но она же с пеной у рта, густой, как бритвенная, утверждает, что ни с кем и никак. Понимаешь? Да оно и понятно в её-то возрасте.
— Непорочное, — протянула Мона, округлив глаза.
— Мать с этого ракурса не смотрит. Для неё это шок, длящийся семь лет. В момент «зачатия», так сказать, она была в Сибири.
— Ого! Таинственная страна, чего она тогда удивляется?
— Ничего особенного. Никакая не таинственная. Страна как страна. И мать была не в снегах где-то, а в научном центре. Там всё, как здесь, за исключением скромности в быту и социальной наивности. Так она говорит. И уже 266 дней, по её словам, как она снова беременна. Это вообще противоестественно. Никто не знает об этом.
Мона потеряла дар речи. Потом схватила Клогтя за руки.
— Двести шестьдесят шесть?! Поехали к ней, а?
— Да ты чего, — отдёрнул руки Клогть. — Никуда я не поеду. Пойдём лучше прогуляемся. Ты меня с ума сведёшь. Ты сама-то вообще кто такая? Я с тобой за полдня уже чуть не двинулся.
Моне стало казаться, что Клогть изо всех сил отгоняет сейчас демонов. Внутренними уговорами.
«Расчёт его, — думала она, — на то, что существа не станут вступать в бой, предпочтя временно покинуть наше гнездо».
Левый её мозг вдруг заговорил с правым. В обход самой Моны. Она сидела с прямой спиной на стуле, а в голове её шёл спор:
«… интерференционные волны релевантности».
«Задача распространения информации игнорирует проблему качества информации».
«Это забота получателей».
«Эталона качества не найти».
«Релевантность можно измерить».
«Релевантность – это предел знания, которое нужно приобрести субъекту об объекте, выше которого дополнительные знания не повышают шанс выполнения задачи».
— Мона. Мона!!! — Клогть тряс её за оба плеча. — Ты таблетки какие-нибудь принимаешь? Где твои таблетки?
Мона оглядела помещение. Всё было вверх дном, включая полки для еды.
— Ты чего, мистер Клогть, обалдел?
— Таблетки твои искал, — сказал Клогть и с дёргающейся скулой повалился в кресло.
— Нашёл?
— Как видишь.
— Ну и дурак. Вечером прибираться будешь. Пошли на озеро, к туристам. Мы, судя по всему, плохо друг на друга действуем.
И, не взяв даже фляжки с водой, они поспешно сбежали из гнезда зелёного лазера.
⁂
Тропы как таковой не было. Они шли меж небольших, как дома, скальных образований. Мона предпочитала представлять, что шествовали скалы, а не они с мистером Клогтем. Небольшие приозёрные луга расширились. Всё было усыпано мельчайшими белыми цветками. Поодаль паслись гнедые и каурые – дикие лошади тарпаны.
— Мне интересно: они жуют эти цветы или, наоборот, выбирают травку между ними? — сказала Мона.
Показался пляж.
— Вулканические породы, — отметил Клогть. — Это что, кальдера?
Мона пожала плечами.
Пляж был тёмно-серым, как грозовая туча. Туча тоже появилась, того же цвета, как по заказу. Пена миниприбоя выбегала на берег на пару футов. Они шли по той части песка, которая уже не мокрая, но ещё и не заросшая травой.
Как-то вдруг сразу началась гроза. Они присели под скалу с отрицательным наклоном. Через некоторое время дождь набрал силу. Сверкнула молния. Вторая. Третья.
— Мощнее, чем во все предыдущие грозы этого лета, не находишь? — сказала Мона. — Может, эта штука с лучом, может она стала громоприводом?
— Афизично, — сказал Клогть.
— Вдоль путей сообщения молнии бьют чаще, чем в остальных местах. А луч – это путь.
— Почему это?
— Сера в воздухе.
— Не, луч серы не даёт. Это ж не пароход.
Мона представила, что они сидят на ступенях древнего амфитеатра. Пахло лавандой. Они наблюдали, как двое туристов пытались извлечь из «древней кладки» крупный плоский камень.
— Боррито-плита, — сказал Клогть. — Лепёшки на нём будут греть.
Из-за скалы к туристам, не обращающим внимания на ливень, подошла примитивная арба о двух мулах, запряжённых цугом. На двух огромных деревянных колёсах.
— Это признак того, что тропа к дому узка, — сказала Мона.
— Какому дому?
— Дому того, кто сдал им мулов внаём.
Клогть сказал:
— Возможно, этот прекрасный плоский камень помог бы домовладельцу расширить свою дорогу и перейти к нормальной упряжи и ширине повозки, а возможно, и наоборот – этот камень лишь удлинит его больную тропу, усугубив патологию.
— Дилемма, да? — спросила Мона.
Клогть погрустнел.
— Ты чего? — заметила Мона.
— Мать так говорит. Либо я сдохну, либо плод убить.
— А, — выдохнула Мона.
Клогть посмотрел Моне в лицо:
— Ты бы кого лишила жизни?
— Нельзя вмешиваться, — сказала Мона.
— Вот и она так говорит. При этом считает эмбриона судьёй. «Судейское отродье». Так говорит. Она, дескать, не может принять осознанный вывод не вмешиваться.
— Она? — не поняла Мона. — Кто она? Мать?
— Да нет. Неродившийся ребёнок.
— Откуда она знает, что это девочка?
— Ох, у матери столько всякой аппаратуры.
— Ни хрена себе, — сказала Мона. — Мистер Клогть, прогони дождь к лешему. Надоедает уже.
Клогть зычно воскликнул:
— Собственность Имперского комитета музейных ценностей! Приказываю покинуть это место.
«И откуда только силища? — подумала Мона. — Голос есть свойство не связок, но воли». Тот вид кулака, который Клогть продемонстрировал небу, не терпел разночтений: «Угрожаю!»
Горе-каменоломов унесли быстрые минуты. Вместе с дождём.
— Эстет, — похвалила Мона. — А так не скажешь. Ни шляпы, ни карманов. Да и воротник так себе.
— В мозгах людей есть выходы на бесконечную волю мира, — улыбнулся Клогть. — «Рационально» – значит аморально.
Они вышли из-под скалы и продолжили путь к лагерю туристов. Впереди слышался многоголосый шум.
— Жалко, сейчас матери нельзя позвонить, — сказал Клогть. — Хорошо так.
— Лучше обнять, чем позвонить, — сказала Мона.
— Скажешь тоже, — горько усмехнулся Клогть. — Я знаю многих, кто и вырезку из газеты не пошлёт лишний раз. А ты: «Обнять».
Подойдя достаточно близко, они увидели, что на берегу Озера Железа разбивали лагерь сразу несколько групп молодых людей. Вид их действительно не оставлял сомнений: как только опустится темнота, в ход пойдут психоделики. Что примечательно, среди них была молодая пара. На отце был специальный рюкзак, в котором висел малыш лет трёх.
— Они его тут угробят, — сказала Мона. — Придётся проследить.
Клогть вынужден был согласиться:
— Асса.
— Ох, спасибо. Взрослая женщина, значит, по-древнеместному, да? Это я, да?
Железное зеркало озера было после скоропостижного ливня прекрасным. Мона была в замечательном расположении духа.
— Так и быть, — сказала она. — Буду «ассой». Возьму на себя твой отказ от взросления. Мне оно пригодится.
Молодые родители отпустили мальчика побегать. Он тут же направился к чужакам – к Моне и Клогтю.
— Прум-прум-прум, — сообщил парнишка, подойдя вплотную.
— Его зовут Пансо, — крикнули Моне и Клогтю издалека.
— Ту-ту-ту, — ответила мальчику Мона.
Удовлетворившись этой информацией, ребёнок, мило косолапя, убежал.
Вокруг образовалось множество людей, но к Моне и Клогтю никто больше не обращался. Их приняли молча и открыто.
— Может, радио включить? — громко спросил кто-то.
Мона ответила во всеуслышание:
— Радио нет. Но у меня в хижине есть электрическое точило…
⁂
Быстро, по-южному, сгустилась тьма. Наготовили десятки лепёшек с бобами, фаршем и халапеньо. Досталось и Моне с Клогтем. На арбе привезли музыкальные колонки с автомобильным аккумулятором. Люди сбились в группки, шушукались. В руках у многих появились сахарные кубики. Кто-то подошёл к Клогтю и протянул кубик. Тот машинально его взял. Мона – по праву ассы – забрала его у Клогтя, открошила от половины до двух третей в песок и вернула:
— Расслабься. Я послежу.
Клогть без разговоров съел сахар с кислотой.
Ночь засверкала чистотой и звёздами. Пансо, как будто разумный, крутился возле Моны.
— Опен маус, опен маус, — повторял он, видимо, за взрослыми.
— Что за мышь? — сказал уже слегка осоловевший Клогть.
— Так ты на иностранном думаешь, — удивилась Мона. — Рот это, чужеродец. Рот.
— Прум-прум-прум, — говорил малыш. — Ита-ита-ита.
Кто-то стал петь:
— Водопады обитаемы и опасны.
Подошли какие-то пять молодых женщин. Они были в состоянии сильной интоксикации.
— Я Берта, — сказала одна. — Это Сарра, Ревекка, Адель, Анна. Ах да – и ещё Ида. Иду иногда называют Блайти.
Шестой женщины не было.
— Мы смотрим за мальчиком, если что, — сказала Адель.
— У семи нянек дитя без глазу, — проворчала Мона и постаралась отогнать женщин своим безразличием.
Помог лазер.
Вдруг небо разрезал зелёный луч. Это вызвало полную тишину секунд на десять, а затем поднялся восторженный вой. Люди то и дело спрашивали друг друга: «Ты тоже это видишь? Ты тоже это видишь?»
Мона вскочила, подошла к мальчику и взяла его на руки. Клогть тоже опешил. Движения его были замедлены, но адекватности он не потерял:
— Идём? Мальчика заберём?
Мона колебалась.
Тут Ревекка и Сарра – а может, имена этих двух из группы пяти или шести были иными – вытащили откуда-то тонкий металлический линь. Они натянули его между собой, подражая лучу, и принялись танцевать и бегать.
— Там обрыв! — заорала Мона.
Но было поздно. Две идиотки умудрились не только сорваться, но и утянуть в свою петлю ещё нескольких. Снизу раздались и затихли крики. Среди людей мало кто в чём отдавал себе отчёт. Зелёный луч висел в небе, не давая людям вернуться в реальность.
Мона всучила малыша Клогтю:
— Стой как вкопанный!
Сама же она принялась бегать среди туристов, пытаясь выяснить, где родители. Она не помнила их лиц, да и видно было очень плохо. Продолжала играть прекрасная музыка. Мона вернулась к Клогтю через несколько минут.
— В хижину! Тут скоро будет ещё хуже.
Они бежали вверх по каменистому склону, как от огня. Мона упала, колено кровоточило. Мальчик, на удивление, не плакал.
Послышался шум вертолёта. Он нарастал и нарастал, пока не стал почти невыносимым. На миг он прервал зелёный луч, сделал его отрезком.
Когда они наконец подбегали к хижине, на плато уже стоял чёрный вертолёт. Двое мужчин в чёрных костюмах бежали к ним. Они подхватили Клогтя под локти:
— Ваша мать при смерти, сэр. Летим.
— Этих – с собой, — приказал Клогть, передав малыша человеку и указав на Мону. — Лазер погасите.
Уже через минуту Мона видела в иллюминаторе серп глади озера, отражающего лунный свет. Они взяли курс на океан.
⁂
В океанской резиденции «Клогтевской триницы», как назвала для себя клан Эуроппо Мона, ей и Пансо выделили отдельное здание. Сверху оно выглядело как квадратная буква «О». Посредине было патио, окружённое колоннадой. Мона отметила про себя:
«Конечно, клише. Конечно, как в дешёвых фильмах, которые стыдно смотреть. Конечно, как в квазироманах, которые невозможно читать. Но очень удобно!»
В частности, тут под открытым небом была огромная песочница со стенками из настоящего дерева и три небольшие чаши – безопасные детские бассейны, где поддерживалась разная температура. Оказалось, что три маленьких бассейна веселее на практике, чем один большой, раз в тридцать.
Пансо был занят собой всё то время, пока не ел. Оставить его одного за трапезой было чревато.
Шёл третий день пребывания в усадьбе. Мона не была пленницей. Клогть появлялся пару раз и каждый раз просил подождать и «не высовываться». И Мона, и Пансо числились пропавшими без вести. Родители Пансо погибли вместе с ещё тремя людьми. Раненых было чуть ли не втрое больше. Станция была законсервирована, лазер вернули в лабораторию, его построившую.
Мона предпочитала сидеть с Пансо у бассейнов и в песочнице. Собственно, отсюда и название – «триница». Триада, как у мафиози. Три нити – корпо, политико, криминале. Но зато такая, которая уже в руке, как «синица». А не то, что какой-то там журавль в каком-то небе. Причём в небе, лишённом направления. Ещё время от времени проскакивало в сознании понятие профанной троицы, но Мона гнала его от себя самодельной молитвой:
«Господи, как мир волшебен,
как всё в мире хорошо.
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа
сижу я у окна, выставив ухо».
Мона пошла на такую крайнюю меру, как молитва, из-за опасений по поводу Пансо. Лишённая суеверий, Мона не могла не вспомнить, что злосчастный Сатурн недобр к детям – по крайней мере по описаниям людей, его же и придумавших. В песочнице они с Пансо строили пирамидки и зиккураты, чтобы такой снобистской насмешкой предостеречь Сатурна от необдуманных поползновений в адрес Пансо.
Явился наконец Клогть. В этот раз он сказал, что он всецело в распоряжении Моны.
— Мальчик очень умный, — сказала Мона. — И очень счастливый.
«Как же ему повезло, что он потерял родителей до возраста начала набора памяти», — на самом деле думала она.
— Конечно, умный, — согласился Клогть. — Я так скажу: не доверяй никому, кто выше тридцати сантиметров.
— Ох уж эти ваши эуропейские шуточки.
Клогть посерьёзнел. Мона поняла, что перегнула палку. Это она тут прохлаждалась с забавным малышом. Мистер Клогть-то имел дело с крайней гадостью – с худшим, пожалуй, что может этот мир показать.
— Ушла, — сказал он про мать. — Что за век неугодный.
— Ты безвечный юноша, — постаралась утешить его Мона.
Клогть взял песок из песочницы и стал методично размазывать его себе по лицу.
— Ты знаешь, что я тогда видел под той сахарной кислотой? Что я влюблён в женскую версию самого себя, — сказал он и тут же оговорился, — строго в психоделическом смысле, конечно.
Мона промолчала.
— Двойня была у матери. Одна девочка выжила. Я не могу объявить о её смерти.
— Чьей?
— Матери. Запустится губительный механизм. Не та причина смерти, что могли ожидать все юристы мира. Трудно объяснить. Не хочу объяснять. И не хочу вступать в наследственное управление.
Всё это он говорил с лицом, на котором висела песочная маска. Он сбросил одежды и вступил в воду. Ему пришлось лечь плашмя, чтобы вода покрыла всё его тело.
— Клейкий день, — сказал он, смывая песок с лица. — Это ружьё тянет меня на дно.
— Какое ружьё?
— Которое мне пытаются всучить. Я хочу валяться голышом на песке, рисуя горы, похожие на бугорки.
— Ты ленив?
— Онтологически ленив.
— Покажи мне дитя, — попросила Мона. — Бросай своё ружьё. Всплывай поскорее.
— Хорошо. Они в городе Звезда-в-Пустыне. Поехали. Пансо брать нельзя.
Мона подумала:
«Кому-то следовало сказать тебе, что ты вовсе не звезда».
После этого она осторожно кивнула Клогтю, стараясь сделать это так, чтобы движение было плохо видно из того сегмента неба, где сейчас висел Сатурн со своим острым, как бритва, диском.
⁂
Солнце садилось, а они поднимались на борт вертолёта. Мона уже готовилась отражать нахлынувшие ассоциации. Когда лопасти превратились в режущий диск, докучливый Сатурн был тут как тут со своими кольцами прямо над головой. Взлетели. Тихий океан продемонстрировал свою мощь. Но Нептун не успел вытеснить своего извечного конкурента – машина взяла курс на восток, оставив водную пустыню сзади. Кольцатый демон продолжал долбить Моне в темечко.
— Ты это видишь?! — воскликнул вдруг Клогть. — Смотри в зеркало. Секунду.
— Ховер-чек! — приказал он в микрофон внутренней связи. — Зависай. Разворот на педалях влево, курс три-шесть-ноль.
Теперь правый борт смотрел на запад. Мона увидела на горизонте зелёный всполох. Дивного зелёного цвета, такого, какого ни один художник не может получить на своей палитре и какого не воспроизводит сама природа ни в разнообразных оттенках растительности, ни в цвете самого прозрачного моря.
— Что это?! — обомлела она.
— Атмосфера как призма. Так и называется – зелёный луч. Я тоже ни разу не видел. Вот, довелось. Старею.
Луч исчез. В быстро темнеющем небе стала хорошо видна Венера.
«Без четверти два градуса над горизонтом», — автоматически отметил намётанный глаз Моны.
— Это очень добрый знак, — сказал Клогть. — Я читал об этом в детстве. Спи пока. Триста морских миль нам лететь.
— Я хочу горы посмотреть, — отказалась спать Мона.
— А. Из-за высоты Санты-Инес прямо сейчас лишнее топливо тратим.
— Зануда.
— Нет. Топливный голод. На пределе машины летим. Триста шестьдесят галлонов у нас всего. Если будет встречный ветер, придётся договариваться с военными, чтобы разрешили пролёт над их базой. Облетать по дуге – лишнее топливо.
Шла тридцать седьмая минута полёта.
— На какой мы высоте? — спросила Мона.
— Эшелонируемся на восьми тысячах футов. Внизу перевал Грейпвайн.
Мона смотрела на бесконечную вереницу машин на серпантине внизу. Раскалённые скалы выжженной, пыльной, коричневой пустыни слегка потряхивали машину восходящими термическими потоками. Клогть присматривался к выражению лица Моны, и она в конце концов это заметила:
— Чего?
Он достал из сумки папку. «Девушка с веслом».
— Ой, спасибо! — потянулась она обнять его, но запуталась проводом.
Она сняла шлем, отстегнулась и реализовала своё намерение. Ритмичное низкочастотное «ух-ух-ух-ух» четырёхлопастника и высокий вой турбовальных двигателей заставили её поспешить и вернуть голову внутрь шлема.
— Нет, ну вы издеваетесь! — охнул Клогть. — Смотри!
На горизонте вновь был луч божественного цвета.
— Это Венера, — сообщила Мона, как будто наблюдала это редчайшее явление каждый безоблачный вечер. — И вот это уже плохой знак. Плохо, когда оба патрона в ружье потрачены за раз.
Планета плавно меняла цвет с красного на павлиний зелёный, а в момент исчезновения её «изображение» было отчетливо зелёным.
Мужчина, сидящий в среднем ряду, вдруг заёрзал, достал планшет, стал что-то записывать. Мона предполагала, что это ассистент Клогтя – к пилотам он отношения не имел. Через какое-то время он подал листок Клогтю. Тот прочёл. Посмотрел на Мону потусторонним взглядом, потом собрался. Он достал из-под сиденья штатный технический чемоданчик и выудил оттуда Y-кабель. После этого соединил свой шлем со шлемом Моны напрямую.
— Я получил перехват бандитских телефонных переговоров в Звезде-в-Пустыне. Кто-то взорвал машину – одну из нашего кортежа. Недалеко от города. В ней никого не было, но это шанс.
— На что?
— Инсценируем кое-что. Сядем на месте «трагедии», засветимся с тобой.
— Чего?
— Папарацци нас сфотографируют. Ты должна выглядеть минимум на тридцать лет. Как моя сестра-двойняшка. Ещё должна быть выше, чем сейчас. Надо удлинить тебе ноги и подрисовать лицо. Надо выйти из вертолёта, будто мы туда и летели. Ты и я.
— Ничего себе. Ну пусть твой помощник штаны снимает – распущу их клёшами, скроют мои импровизированные туфли-гэта. Давай технический чемоданчик, поищу там что-нибудь.