Я РАТУ

— Как вам новости, маман?

«Маман» его ставила в этот момент цветы в вазу.

— Помилуйте, этот миловидный поручик в Космосе не бывал, — заговорил голос высокий, с хрипотцой. Таков был голос моей бабки. Ну или Старухи, как её называли другие за глаза.

Запомнила этот тон и голос, потому что прекрасно знала: очень даже и летал. Об этом показывали по телевизору.

И я специально училась говорить басом, чтобы не думали, что я вру.

Голос же низкий, несмотря на низость... то есть низоту... В общем, другой голос – он извивался:

— Низкая орбита, строго говоря, не есть космос, тут вы правы. Кстати, с момента приземления он уже подполковник.

А это был мой дядя. Мне понравилось слово «подполковник». Я обожала, когда оставалась в усадьбе одна, лазать в подпол. Там всегда было прохладно. Мне было интересно вращать пыльные бутылки. Я старалась угадать число заранее. Если попадалась с номером от 1921 до 1933, я радовалась, ведь такое случалось редко...

И тут бабка чугунным голосом сказала странное:

— Он вовсе не летал. У меня имеются сведения. Неопровержимые.

— Вот как. Прелюбопытно, — сказал дядя. — И кому же поручено ткнуть царство зла мордой в грязь?

Тогда я усвоила, что царство зла следует тыкать мордой в грязь. Мне очень захотелось посмотреть на лицо человека, который собрался тыкать мордой в грязь. «Мордой в грязь», — прошептала я.

До настоящего взрыва оставалось недолго. Я незаметно вошла в комнату.

— Я настояла хранить молчание, — сказала бабка. — До поры до времени. Впоследствии мы продадим сию тайну за высадку на Луну.

— Ну, на орбиту-то, полагаю, взлететь ещё возможно. Пусть и не в нынешнем году. А до Луны – добрый век. А с учётом ваших усилий по популяризации этого косматого физика – так и вовсе лет пятьсот.

— Тем не менее. Я настояла.

Пререкания продолжались, а я думала.

Что я из этого поняла? Только то, что торговали ложью за ложь.

И коли я уже стояла в комнате, я высказалась. Примерно в таком духе:

«Значит, ложь – она как деньги? — сказала я альтом, который должен был быть басом. — Ей можно торговать? Если я совру, я тоже могу получить Луну? Пожалуйста».

Бабка медленно поставила свой бокал на стол.

На этом препирания стали скандалом, да так, что через комнату полетела тяжёлая стеклянная ваза из-под цветов. А за ней и мокрые в стеблях цветы.

Я увидела пару поднятых вверх согнутых в локтях рук.

— БА! Отродье судейское! — издевательски кричал голос Старухи.

Через миг уже она всхлипывала:

— АХ! Ну что за лжизнь!

Наверное, я ослышалась, и она просто ругалась на жизнь, но для меня ложь прочно спаялась с жизнью. Места в комнате было мало. Поэтому спрятаться мне было негде. Они шумными вихрями носились мимо меня. А мне было очень страшно. Позже, когда мы с другими детьми смотрели мультики в приюте, и там кто-нибудь запускал в кого-нибудь сковородкой, все смеялись. Кроме меня.

Тот, у кого я тогда жила... Для самой себя я называла его просто дядей-Игроком. Настоящее имя его я просто не переносила. До такой степени, что и вовсе забыла.

⁂

Главное воспоминание о нём, о дяде – его равнодушие ко мне. Я внутри себя называла это «холоднокровием» – словом, услышанным в радиопередаче про крокодилов. При этом к матери своей он не был холоден. Точнее так: перед её лицом у него не хватало сил оставаться спокойным.

Он возил меня с собой в тот городок. Звезда-в-Пустыне. Он очень любил покер, а я – такие поездки. Больше я нигде не бывала: только в его имении и в том городе.

Там за мной стал присматривать дядя Николай. Пока мой «основной» дядя-Игрок играл в покер. А может, не только в покер.

Николая дядя-Игрок просил помогать втайне от бабки. Я так думаю. Вообще-то, боялись бабку все. Я слышала, как кто-то сказал, что «Старуха вызывает трепет и ор». Зачем орать, я не поняла. Я, например, бабку просто пропускала сбоку от ушей. Я знаю, что принято говорить «мимо ушей», но это тогда получается как раз посредине твоей головы, если мимо обоих ушей и справедливо по отношению к каждому из ушей. Что же это получается, мимо правого – в футе, а мимо левого – в двух? Нехорошо. Я жила, должно быть, приплюснуто, потому что мне не пришло в голову, что можно пропускать просто поверх головы. Тогда будет симметрично и справедливо.

В общем, что я хотела сказать: неудивительно, что дядя-Игрок просил дядю Николая сам по себе, не сообщая бабке. Любой бы так сделал. А поиграть ему хотелось, не зря же он был игрок. Кроме того, было у меня чувство, что даже если бы дядя-Игрок показал бабке дядю Николая, она б сразу выставила того взашей. Мне кажется, она потом сказала бы, как и про всех остальных она говорила. Что выглядит он неподобающе. То есть, получается, что он не был подобен тому, чему бают. А по мне, так он выглядел очень весело. Рубашки у него были не просто цветные, не как у всех – хавайки. Они были по-настоящему весёлые. Мне кажется, их ткали и шили люди, которые знали, что такое весело, как минимум за десять тысяч лет до всех нас. Такие они были весёлые.

⁂

После скандала дядя Николай забрал меня в лобби. Он всегда забирал меня в лобби. И мы бродили между разными шкафами с лампочками по глубоким коврам. Окон не было. Мы бродили, и я молча пыталась дознаться, зачем эти люди скрываются от неба.

Я тогда была уверена, что я единственный ребёнок в мире. Точнее так: я об этом не думала, но если бы меня спросили, то я бы ответила именно так. Ни разу, нигде я не видела ни одного другого ребёнка.

Помещения эти были огромными. Между ними были широкие подземные коридоры. Можно было выйти на улицу в совсем разных зданиях. Нередко мы находили в тех переходах пустые места, без людей. Там мы бывало просто ложились в ворсистые ковры на спины, закинув за головы руки. И разговаривали. Так было и в тот раз.

— Как дела в школе, милашка?

— Я не хожу в школу, дядя Николай.

— Ты же вроде достаточно взрослая, нет?

— Ну конечно взрослая. Мне далеко за шесть.

— Так уж и далеко, — улыбнулся дядя Николай.

— Безусловно, — отрезала я. — У меня учителя. Вот я и не хожу в школу.

— Ах да, конечно-конечно. И что же вы сейчас проходите?

— Частное проходим, — ответила я.

Дядя Николай хмыкнул:

— И снова «конечно же», — скривил он рот. — Частная собственность – это самое важное, когда всё устроено так, что человек человеку волк.

— Да нет, дядя Николай. Частное – это деление. Точнее, результат деления.

— А, — тон его посветлел. — Помню-помню, ещё из школы: «На ноль делить нельзя!»

— Почему же? — спросила я.

Он задумался.

— Как ты думаешь, — сказал он, — если кто-то тебя толкнёт случайно, а я ему за это отломаю руку, это будет зло с моей стороны?

— Конечно, — без сомнений ответила я.

— А если я просто так, безо всякой причины, сломаю ему руку – это большее зло?

— Конечно, большее.

— А если я, скажем, сломаю ту несчастную руку не только без причины, а вообще просто так. Ни с того, ни с сего. С этим как?

Я сначала не поняла:

— В смысле, у тебя случилось плохое настроение, и ты кому-то сломал руку? Так?

— Нет, милая. Не так, — ответил дядя Николай. — Следи внимательно за мыслью: не из-за настроения, не из-за побуждения. Вот просто совсем-совсем безо всякого смысла, причины и резону. Поняла?

— Ну так, примерно, — соврала я.

— Ну?

— Что ну?

— В этом случае, зло совершённое мною ещё больше или нет?

— Наверное, да, — неуверенно ответила я.

— Не «наверное», а «точно», — твёрдо сказал дядя Николай. — Зло, милая, равно делению размера ущерба на размер причины. Если у тебя нет причины делать зло, то зло получается бесконечно большим. Поэтому и нельзя делить на ноль.

— Вот теперь поняла, — обрадовалась я. — Только, дядя Николай, не бывает так, чтобы творилось зло вот как ты говоришь, просто так.

— Да сплошь и рядом. Слышишь, например, песенка играет из приёмника на баре? В слова вслушивалась?

— Там нехорошие слова, дядя Николай. Мне такие повторять нельзя.

— А мелодия задорная, правда? — спросил он.

— Ага.

— Кто услышит – глядишь, и сам уже напевает. Вот тебе новое зло. И кто виноват?

— Автор?

— Да нет, с чего автор-то? Он же не заставлял никого ни слушать, ни повторять. И не бармен, кто включил её. Песенка сама и виновата.

— Песенка?!

— Конечно, песенка. Она всплыла в голове у композитора, заставила его в себя влюбиться, а потом пошло-поехало. Нацепила на себя костюм из злобных слов, и давай гулять по миру.

— И что же теперь, судить песенку в суде? — удивилась я.

— Ну, судить не судить, но суждение вынести – было бы неплохо. А то оно всё как бы якобы вслепую. Копируй-мутируй. А так ли уж и вслепую, хочется спросить. Тебе хочется?

— Хочется, дядя Николай, — поддержала я дядю Николая, хотя мне вовсе не хотелось.

— О-от, — кивнул он. — А то – ишь! Ни добра, ни зла, ни чувства юмора.

Мне почему-то стало грустно, и поэтому я спросила о весёлом:

— Дядя Николай, зачем ты заправляешь штанины в носки?

— Ох! Забыл выправить. Хо-хо.

— Ну а зачем ты вообще это делаешь?

— Да порвал правую штанину как-то. У меня в машине сбоку от педали газа что-то там отошло. Железка цепляется. Вот я и прячу её, чтобы не раздербанить на тряпки последние штаны.

— А левую? — поинтересовалась я.

— Это для порядку. Чтобы поровну. Симметрия, малышка, симметрия.

— Симметрия – это когда всё одинаковое?

— Ага. Или вовсе пустое.

— А почему эти комнаты пустые, дядя Николай?

— Общий упадок.

— Но упали тут только мы. Вовсе и не общий. Тут здорово. Как в волшебном мху, — сказала я.

— Это не волшебный мох, — сказал дядя Николай.

— Почему? Потому что лежим, а у дяди деньги не растут?

Дядя Николай рассмеялся.

— Нет. Потому что волшебный мох – это настоящий мох. Это как махонькие джунгли. Там живут тихоходки.

— Они медленно ходят?

— Да, милашка. Но главное, что вокруг них время обтекает медленно.

И он мог рассказывать про смиренный покров мха долго. И обо многом другом он мог рассказывать столько, сколько было у нас времени, чтобы оно нас обтекало.

⁂

И тогда появился Он. Дело было так.

В облюбованное нами пустое помещение зашёл скорым шагом молодой человек. Дядя Николай сказал ему недружелюбно:

— Вас тут быть не должно.

Мне показалось это грубым, потому что место было общее. Но, оказалось, что это дядя Николай таким способом сообщил тому человеку, что он заблудился.

— Ваша правда, — пробормотал человек. — Шта за модус нынча взяли… в таких злачных непрозрачных местах. Без бутылки «Кассандры» не отыщешь нужного коридору.

— Три поворота направо, — помог ему дядя Николай. — И не удивляйтесь длинам переходов. Шагайте давайте.

Я спросила дядю Николая, когда человек ушёл:

— Откуда ты знаешь, куда ему надо? Он же тебе ничего не сказал.

— Он сообщил заранее, милашка.

— Как?

— Одеждой и походкой. Так одеваются и ходят только учёные. А интересного для таких людей во всём городе сегодня – одно лишь место.

Я задумалась.

— Думаю, это правильно, чтобы каждый что-то сообщал до того, как что-то спросил?

У дяди Николая – явственно это помню – проскочили в глазах искорки.

— Обязан вложить энергию, чтобы получить доступ к чужой энергии? Ты умница, милашка. Ещё и удар вразрез получается.

Вдруг позади нас раздался голос:

— Не увидать лица, своего не показав. Говорю это с той целью…

— Эй! — встрепенулся дядя Николай, прервав поток слов.

Он подскочил и развернулся. Развязанный шнурок на его ботинке взлетел как леска на удочке. Но к нам никто не подкрадывался. К нам подкатил человек в инвалидной коляске. Вот мы и не услышали.

— Хом-хом, — казалось, пояснил он.

Это был ненормальный человек.

Обычно как бывает: сначала видишь в человеке лицо. Если лица ещё не видно, то походку. А если он, положим, стоит или сидит в отдалении, то тогда – контур. Даже по контуру сразу видно: сгорбился или нет, распушились волосы от чистоты или же сальные. Дёргает ли локтем… так, бывает, мелок-мелко. Что уж говорить, когда человек шагает. То, как идёт… тут сразу можно написать целую страницу про человека. А если есть лицо, тогда ясно совсем всё. Мне ясно. Я, может, конечно, не права при этом, но менее ясно от этого не становится никогда. А этот инвалид… Ладно б он просто не ходил. Походка, получается, сразу в минус. Так у этого человека не было вообще ничего.

Когда я его увидела, я поняла какими кусками нужно его нарезать, чтобы его узнать. Как будто схему разрубливания топором туши коровы на куски в гастрономе увидела. Или разрубания? Неважно. Важно, что кусками и полосами. Я увидела способ, которым непрерывный поток «сигнальчиков» разбивается на отдельные объектики. Как они относятся друг к другу. И как всё это нанизано, как на шомпур, на стрелу времени. Все эти штуки как бы говорили: «вот это вообще является вещью, а вот это – это уже промежуток между вещами». Буквально если бы в надписи слов каждый пробел был своего отдельного цвета.

Дядя Николай методично стал обводить его коляцку каким-то прибором. Прощупывал, нет ли бомбы, наверное – тоже сразу подумал, что ненормальный какой-то. Ненормальный.

— Ну? — слегка толкнул дядя Николай узкое колесо по завершении процедуры. — Вам чего?

— Некоторым образом… меня волнует, — сказал инвалид, — что я и язык продумал в такой парадигме. Никому не интересно. Вам случайно не интересно? Вот это и была моя цель. Однако, неясна остаётся степень достоверности: шумел ли то камыш… У меня и рукопись вот под мышкой.

Дядя Николай, внимательно осмотрев инвалида, обрубил его речь уже безо всякой опаски и проворчал:

— Под мышкой у него… Нет! Нам – нет. На конференции – может быть. В соседнем отеле, — дядя сделал паузу. — Отдайте там, кому… Под мышкой, ишь.

Молодой инвалид кивнул нам с полным удовлетворением и укатил восвояси. Дядя Николай, подумала я, всегда знает, кому куда надо.

⁂

Несмотря на его грубость, я уважала дядю Николая. Ведь он был «хранителем дел». Так он и сказал мне, набив чем-то рот: «я – двой дело-хранитель». Я потом поняла, что ему запрещали при мне курить, и поэтому он иногда жевал что-то вроде табака.

И он действительно всегда следил, чтобы никто не мог меня лишить возможности заниматься моими делами. Мне сложно вспомнить точно, но были случаи, когда кто-то проявлял ко мне неосторожность. Скажем, на корте для электрических машинок. И тогда такие люди куда-то исчезали. Качнётся кто в мою сторону – и тут же пропадёт. Мои дела при этом не страдали. А дядя Николай лишь гладил меня по голове и приговаривал: «Учись фехтованию, милашка, когда подрастёшь».

— А что такое удар вразрез, дядя Николай? — спросила я.

— Ударить, пока ударяет другой.

— Разве это возможно? Удар же – это просто миг.

— А для кого-то вечность. Вы пока с дядей едете из имения сюда, иная птица пять раз туда-обратно слетает.

— Иная – это с иной скоростью, чем у тебя?

— Ты умница, что используешь слова точнее, чем это нужно. Выпьем? — предложил он.

Дядя Николай баловал меня молочными коктейлями. Самыми лучшими! Мы ходили по подземельям города под названием Звезда-в-Пустыне, выныривая в разных местах, и поэтому знали правильные бары.

И вот сидим мы за баром. Он обляпался коктейлем – длинная капля упала ему на рубашку. Он подцепил бугорок вязкой жидкости себе на указательный палец и облизнул. Глядя на это, я заметила, что на рубашке были крошки от нашего предыдущего перекуса.

— Не будешь стирать? — спросила я.

— Память, — улыбнулся он мне. — Пусть поживёт ещё. Знаешь, как обидно, когда тебе стирают память?

Я аж сжалась от ужаса, когда это представила. Поджала под себя ноги и закачалась без опоры на барном стуле.

— Ноги болтаются? — спрашивает тогда дядя Николай.

— Да, — говорю, — но я прижала их к оси.

— А ты, — говорит, — цепляйся за то, что там, снаружи.

И он указал мне на зеркало позади нас. Это зеркало отражалось в другом зеркале, которое было прямо перед нами за стойкой бара. И я увидела бесконечный сужающийся коридор. И трёх человек в нём. И то, как они были нечестны друг к другу. То, как они скрытно трогали друг друга.

Я спросила дядю Николая, почему я смогла это увидеть. Он коснулся пальцем моего лба и сказал:

— Все люди видят из одной точки. Вот отсюда. А ты видишь из двух.

— О, это в два раза лучше, — обрадовалась я.

— В бесконечное количество раз лучше.

— Почему, дядя Николай?

— Пространство больше точки в бесконечность раз.

Мне это очень понравилось. Я слышала в этом его «про-стран-ство» бесконечные «странные страны», и это было восхитительно таинственно и мощно.

Но он испортил это моё ощущение. Он стал говорить про «неразрывную связь пространство-время», но в слове время было «бремя». Я знала про «бремя». Голоса взрослых использовали его вместе со словом «отродье», и это, мне казалось, было про меня. Поэтому ни род, ни время я не любила.

А потом я и вовсе сильно расстроилась, так как выяснилось, что тогда – со мной – дядя Николай был несвободен. Он взял вдруг и сказал, что ему дали волю. Так и сказал: «Меня уволили, милашка».

— Это она тебя пленила? — спросила я.

— Кто? — не понял дядя Николай.

— Старая?

Он посмотрел на меня и вздохнул:

— Говорят не так. Говорят «пожилая».

— Я и говорю – полуживая, — ответила я.

⁂

И к вечеру того злосчастного дня, когда моё неуместное высказывание про ложь подняло бурю, я так и не поняла, в чём дело. Бабка давала дяде нагоняй, и звучала она необычно властно – даже для неё. Речь, я чувствовала, шла обо мне. В том смысле, что они не знали, что со мной делать. «Вторая – лучше», — прозвучали такие слова.

«Лучше ль, не лучше ль – вы бы лучше мне дали с ней поиграть», — подумала я. Но они стали говорить совсем уж сложными словами.

Потом мне заказали моё любимое: салат из оливок с креветками и желе со вкусом томата и сельдерея. Отсадили в другую комнату. Не очень дружелюбно.

А совсем к ночи мы поехали в усадьбу, и я радовалась, что в этот раз над машиной ничто не ревело и не жужжало, как обычно. И машина была одна. И обычная, а не длинная.

«Не мы едем, — подумала я. — Это меня везут».

На пути назад дядя-Игрок целый час со мной и словом не перекинулся. Включил вместо этого радио. Я тонула в одиночестве, и голос этот врезался мне в память.

«У мира нет встроенного замысла и предназначения. Просто мутации репликатором – и лишь в эти конкретные моменты проявляется воля, состоящая в выборе конкретного варианта видоизменённой копии».

— Что такое репликатор? — спросила я дядю.

Он сначала молчал, а потом сказал, что всё это ерунда, и он не знает, как объяснить. Зато по губам шофёра, которого видела в зеркало заднего вида, я явственно прочла:

«Ересь!»

Ерунда не ерунда, но радио он не переключил.

«Но и выбор этот не несёт в себе какого-то продолжающегося смысла, кроме презрения священной случайности».

«Точно ересь», — подумала я, раз уж какую-то случайность назвали священной.

«Вины человека нет, в том он ограничен тем, что ему предоставила в качестве осязания, обоняния, слуха, зрения, языка и самосознания длинная лестница предыдущего эволюционного отбора».

— Видишь, дядя, — попыталась помириться я, — значит, ты тоже не виноват.

Тогда дядя-Игрок всё же выключил радио, приказал остановить машину, потом вышел, вернулся и откупился от меня двумя длиннющими, скрученными в косичку карамельными батончиками в шоколаде.

Из-за всего этого мне стало как-то сонно и даже не захотелось в тот раз считать деревья Джошуа, хотя они так причудливо и притягательно изгибались на фоне заката. Поэтому я придумала, что смотреть слишком долго на такое дерево в сумерках опасно – а то вдруг я потом во сне увижу упавшее дерево.

Грядущей же ночью я его там и увидела.

И мне повезло, что дорога из Звезды-в-Пустыне к нашей усадьбе – почти прямая. Потому что в самом конце, где авто стало поворачивать, поднимаясь на наш холм на берегу океана, меня мгновенно укачало. Когда я выходила из машины, меня вырвало.

А потом я надолго заболела.

❡