Я РАТУ

— Не надо чемоданчик.

Клогть сделал пару шагов в сторону экипажа и отдал приказания. Вскоре Моне передали брюки, бетадин из армейской аптечки, камуфляжный карандаш, поролон из бортового кейса «Пеликан», шины SAM из аптечки и рулон спид-тейпа.

Через полчаса они совершили посадку. Тяжёлая боковая дверь была ещё закрыта, но через узкий акриловый иллюминатор были видны фотовспышки. Несколько папарацци с длинными объективами уже заняли позиции. Мона сидела на брезентовом сиденье, вдыхая коктейль запахов от своего лица.

— Открывай дверь, — хрипло сказал Клогть. — Пусть снимают.

Они вышли. Мона шла шаркающей походкой из-за смещённого центра тяжести. Колени её толком не сгибались. Попытки удержать равновесие на неустойчивых колодках добавили ей лет двадцать визуально считываемого возраста.

— Я перестала быть девочкой, — сказала Мона Клогтю. — Разрешаю тебе отложить твоё взросление. Пусть Сатурн-Хронос запишет эти годы на мой счёт.

Клогть отдал приказ команде:

— Инсценируйте поломку винта.

Мона подумала:

«Какой приятный сюрприз, Сатурну отломали серп. Пусть и понарошку».

Когда они отошли, Мона спросила у Клогтя:

— Зачем?

— Не хватит топлива после посадки и взлёта. Мы не могли бы так ошибиться, если бы реально летели сюда. Отсюда дальше – на машине.

И они пошли играть в убитых горем наследников империи.

«Не самая худшая игра, если так разобраться. Плакальщица – нужная профессия», — подумала Мона.

⁂

Большой седан мчался в Звезду-в-Пустыне. Клогть и Мона с комфортом расположились на заднем диване.

— Лучше, чем в омологированном военном вертолёте, правда? — сказал Клогть.

— Я в такой машине никогда не каталась. Впрочем, на вертолёте тем более.

Мона нажала кнопку на двери и тут же отпрянула: она явно не ожидала результата. Стекло стало быстро опускаться.

— Туда что, мотор запихали?! Прямо в дверь?!

— Ну нет, конечно. Гидравлика. Насос под капотом.

— Чу-де-са, — протянула Мона.

— Мы заслужили. Ты отлично сыграла, «Сестрица». Теперь спешить некуда. Можно даже открывание стекла поручить другим. Другому.

Мона открыла окно и сплюнула наружу.

— Горло ужасно першит. Как, оказывается, страшно воняют дымом взорванные автомобили.

Клогть порылся в сумке и дал ей три крошечных сухих веточки.

— Держи. Гвоздика. Пусть во рту побудет.

Мона отправила сушёную гвоздику в рот, закатала брючину и принялась стягивать с ноги «туфлю-скамейку». Поборов её, она спросила:

— Тут есть мусорный отсек?

— Чего нет – того нет, — улыбнулся Клогть.

Мона повертела в руках неприятно пахнущую конструкцию.

— Эта штука грязная и ненужная. Ненужная же? — спохватилась она.

— Ненужная. Спектакль окончен. В городе есть спецгараж, где можно выйти незаметно. И я сомневаюсь, что кому-то ещё нужны новые фото.

— Так куда их деть?

— В окошко выброси, — пожал плечами Клогть.

— Штраф же!

Клогть лишь снова пожал плечами.

— И грязь под ноги деревьям Джошуа. Смотри, какие они милые.

Клогть посмотрел на Мону и ответил:

— Организм – весь лес. Не дерево. Он медленно живёт. Ему мы безразличны.

— Что значит медленно?

— У нас – от мировой войны до мировой войны. А он – едва сглотнуть успеет. Или даже моргнуть. Да и не люблю я эти места – загрязняй, сколько влезет.

Мона присвистнула:

— Мать играла в казино? Гнусный город, да?

— Нет. Это я, чёрт возьми, пристрастился из-за неё. От нечего делать, пока с ней ездил. Она тут копала.

— Копала? — не поняла Мона.

— Археология.

— Хо, в пустыне?! Тут же никто не жил.

И она выбросила наконец за окно оба «каблука». Включила подъёмник стекла. Потом снова опустила. Потом закрыла окно и на том уже успокоилась окончательно.

— Гвоздика твоя – знойная вещь. Удружил, — сказала она.

— Ещё бы, — Клогть был доволен похвалой. — Давным-давно тут жили люди. Мать имела основания полагать, что может что-то найти. Раньше тут не было пустыни. Тринадцать тысяч лет назад.

— Тогда в Америке вообще не было людей, мне казалось.

— Она считала, что цивилизованные люди в основном жили на этом континенте. Ты заметила, кстати, какая ясность в воздухе? Какая кристальная простота всего? Надо было тебе раньше совершить акт мусоропожертвования.

Мона поёжилась:

— Не-а. Я в туалет хочу. И мусороприношения тогда уж.

Клогть опустил толстое стекло, отделяющее их от водителя.

— У следующего приличного кафе остановите, пожалуйста.

Водитель ускорил машину раза в полтора, и минут через пять они остановились у придорожного кафе.

На вывеске значилось: «Поповский оазис».

⁂

Когда они уселись в кафе, к Клогтю подошёл один из сотрудников заведения:

— Господин, — обратился он. — Второй хочет перекинуться парой слов. Его отец умер, он перенимает дела.

Клогть ушёл. Мона пошла погонять в пинбол. Она оттянула плунжер и придала шарику импульс. Её не интересовало попадание в рогатку или лунку, ей нужен был звон колокольчиков и бамперов, чтобы вызвать к жизни дух и символ отдыха. Мона смертельно устала за эти дни. Помогло.

Она вернулась за стол и стала рисовать на пустой тарелке кетчупом и горчицей, выдавливая их из ПЭНПовых бутылей. Третий «цвет» был непригодным. Невзрачная, растекающаяся кашица сладкого релиша.

— Вот так всегда, — ворчала про себя Мона. — Третий всегда лишний. Буду тогда Моной-красной. Правду говорю, Мона-жёлтая?

Мона сдвинулась на диванчике влево и повернула голову.

— Правду, Мона-красная, — ответила Мона сама себе.

Снова сдвинувшись, она сказала:

— Он говорит, лес разумный. Врёт?

— Навряд ли, — ответила «Жёлтая». — Если сознание – это навык, то не присущ ли он и много меньшему, и много большему, чем мы?

«Красная» продолжила ворчать:

— Что за биология такая рулит нами, если у мира нет встроенной цели, замысла, предназначения и трансцендентного гаранта? Да и кто такие мы, по большому счёту?

— Может быть, индивидуальность заключена не в том, что в нас есть, а в том, чего в нас нет? — предположила «Жёлтая».

Тарелка продолжала заполняться двухцветным узором.

— В отсутствии? Отсутствие позиции порождает идентичность.

— Все одинаковые?

— Как спички.

— Все – одно и то же?

— Ага. Зато горят вместе. Такая форма самоубийства…

Вернулся Клогть.

— Кого убивать собралась? — спросил он.

— Что за «Второй»? — спросила в ответ Мона.

— Поп. «Первым» был его отец. Носил ровно то же имя.

— Удобно. Отчего он умер?

— От времени. Мать с ним часто беседовала. Археология.

— Он был спецом?

— Он родом из древнейшего орошаемого места мира. Из известных. Оазис T-m-ś-q на Ближнем Востоке.

— Всю жизнь строил оазисы в безводных землях? — Мона повела рукой вдоль пейзажа за окном.

— Получается, что так. Красивый узор на тарелке. Половинки? Ты, кстати, половину груза с моих плеч сняла – один бы я с ума сошёл за эти дни. Теперь всё просто. Теперь будут искать, кто убил. И все дела.

— Тело им не нужно? Труп, — спросила Мона.

— Полиция – не проблема. Мы, Эуроппо, сами в себе проблема. Но я им не дам взорвать тело для правдоподобности. Нет, конечно. Для убедительности их протоколов хватит денег. Полиция никогда не проблема. От них только польза. Дешёвые и непривередливые.

— Она не хотела показывать живот?

— Да, — вздохнул Клогть. — Все подумали, что боится покушения. Вот и не показывается. Она и юридические меры приняла беспрецедентные.

Мона погладила Клогтя по плечу:

— Бедненький. Тебе некому довериться – там у вас внутри?

— Доверяться и не нужно. Система работает. Ты, например, тоже не сможешь мне навредить. Дело не в этом. Проблема в том, что она оплачивала биологические эксперименты весьма… спорные. Так скажем. Если б не подвернулось это покушение, стали бы копать. Все подумали бы, что Старуха сошла с ума.

Мона сказала предельно серьёзным голосом:

— Рожать через тридцать лет после менопаузы – это не сумасшествие. Это чудо Господне. Что было в тех перехватах? О чём разговоры по телефону? Кого подозревают?

Клогть сморщил лицо и лоб.

— «Старуха мертва», «Старуху взорвали» и тому подобное. Никаких гипотез.

— Старухой звали твою мать за глаза?

— Был один человек, кто звал в глаза. Кто это сделал и зачем – не имею ни малейшего понятия.

— Внутренний враг? — предположила Мона.

— Родственники в Ломбардии? Нет, тут полный симбиоз. Выверенный двумя веками кросс-континентального сосуществования.

— Тебя это не очень интересует, да?

— Крысиная возня, — подтвердил Клогть.

— Что, нет даже родственных идей?

— Луч света, — сказал невпопад Клогть.

— Что «луч света»?

— Представила, когда я сказал?

— Ну… пожалуй, — засомневалась Мона. — Да. Да, представила, если вспомнить.

— Источник луча был там?

— А. Был, — признала Мона.

— Вот, — Клогть похлопал по разделявшему их широкому подлокотнику. — Мы не можем помыслить о лучике света без подразумеваемого признания его источника. Нет реки без её канала, нет поверхности без её «небесного свода», нет содержимого без его контейнера, нет движения без эфира…

— Я поняла, мистер Клогть, поняла.

— Короче, у всей этой деятельности нет источника. Это противоестественно.

— Мать им была? Источником?

— Мать поставила «источник» в будущее, — сказал Клогть.

— Это ты так про цель? И ты, вижу, её не знаешь.

— Не знаю. Поэтому мне неинтересно.

— Печальненько, — заключила Мона. — Дети, значит, не цель. Но рожать малышек не отказалась. Могла бы аборт сделать.

Клогть ничего не сказал.

Когда они приехали, он проводил Мону в частную клинику. Показал новорождённую. Мона ничего не почувствовала. Сморщенный комочек плоти с синеватым оттенком.

— Здоровенькая?

— Сложно пока сказать, — ответил Клогть. — Спит всё время.

Мона прислушалась к себе.

— Ты же не здесь живёшь?

— Мы снимаем пентхаус в одном из казино на постоянной основе. Апартаменты.

— Давай заберём туда? Ты же можешь оплатить сменных медсестёр?

— Могу. У меня нет причин возражать, — сказал Клогть.

Он распорядился, и они уехали в апартаменты.

⁂

Наутро после завтрака они просто сидели на диване перед телевизором. Мона потихоньку перемалывала накопленную за прошедшие дни усталость. Клогть, по-видимому, занимался тем же. На экране мелькали кадры, звук был почти полностью приглушён. Шла какая-то на редкость неподходящая для спокойного утра передача: двое обучали служебную овчарку. Женщина в нелепой куртке удерживала рвущегося пса на мощном поводке. Мужчина в ещё более гадком тулупе злил собаку палкой в одной руке и рулоном войлока в другой. Он приплясывал по кругу, а женщина крутилась на месте. Натянутый поводок дёргался, как стрелка сошедшего с ума будильника. Всё это снималось с пригорка, издалека, так что в кадр попадали грязный сарай и треугольная конструкция непонятного назначения. В конце концов собака вырвалась, кинулась к обидчику, поводок – широкий ремень – полетел за ней коброй, поднимая пыль. А мужчина только того и ждал – он ринулся в те треугольники, которые оказались чем-то вроде бастиона. Вращающиеся грани хитроумной конструкции запутывали собаку, она совала разъярённую морду между створками, а те щемили её и сводили с ума.

«Фу, какая гадость», — подумала Мона и только в этот момент поняла, как нелепо было то, что она до сих пор не встала и не переключила программу.

«Лучше вовсе выключить», — выдвинулась она к телевизору, не спросив Клогтя.

Тут в комнату постучали, и вошёл ассистент.

— Сэр. Аделаида пришла, — сказал он.

— Я выйду. Спасибо, — ответил Клогть, бросив взгляд на Мону.

Клогть удалился, а Мона подошла к окну.

Апартаменты располагались на самом верхнем этаже, коих в здании было тридцать три – Мона это заприметила ещё вчера по кнопкам лифта. Вчера было уже темно, и поэтому она в первый раз увидела, что там за окном. Казино, совмещённые с гостиницами…

«Или наоборот, — промелькнуло в голове Моны, — гостиницы, полностью, до самых верхушек, подчинённые своим нижним этажам-казино…»

Казино стояли вокруг безо всякого видимого порядку. Но Мона вдруг увидела этот порядок. Одно было на привязи, его удерживало второе, и оно лаяло на третье, вырываясь, невзирая на боль в груди и шее.

«Что за чёрт», — встряхнула головой Мона.

Вдруг она заново прожила ту пару секунд, когда Клогть мельком взглянул на неё, выходя вот только что из комнаты к «Аделаиде». К той, кто пришла. К той, кто здесь, и кого ей надо увидеть. Увидеть и понять. Чтобы раскусить.

Поток чужих грязных мыслей захлестнул Моне разум, а потом она вовсе как будто нырнула с пирса в холодный мутный водоём.

Она в один миг со всей ясностью поняла: то, что было для неё естественно и неоспоримо, никак не могло быть таким для других, а в особенности для Клогтя. Он, должно быть, считает… да что там «должно быть»! Определённо так!!! Он считает, что она, Мона, лезет ему под кожу изо всех сил.

Мона начала лихорадочно соображать. Как? Как, на каком основании могла она сама полагать, по умолчанию полагать, даже об этом не задумываясь, что её «ходы» и поведение – это естественно и нормально?! Ну как? Она же, получается, лезла к нему. Лезла и лезла и лезла с самого начала.

Чудовищным, зубастым и ядовитым было ощущение собственной беспомощности. Никак, никогда и никому невозможно объяснить, доказать или даже просто намекнуть, что она жила как жила. Что ей ничего не надо от него. Что у неё «и в мыслях не было», как говорится. Вся пакостная нелепость её собственного положения поглотила её смрадом настолько, что она даже закашлялась.

Она попыталась открыть окно, но оказалось, что это не предусмотрено в таких зданиях и на такой высоте. Она билась о стекло, как слепая муха, когда вошёл Клогть.

— Что это?! — прохрипел он.

Восприятие Моны вдруг выскочило из её головы и шлёпнулось о лоб Клогтя, потом о его щёку, затем запуталось в его волосах, как та недоделанная муха.

— Плачет, — сказал он.

Клогть, шатаясь, зашагал в соседнюю комнату. Мона за ним. Там была новорождённая. Она дёргалась и плакала в своём мягком коконе. В комнате было очень тепло, и она лежала голенькая. Медсестра сидела рядом на стуле со стеклянными глазами. Мона взяла девочку, прижала к груди и стала успокаивать. Через пару минут ребёнок уснул, и всё это время Клогть – хоть и бесшумно – бросался из угла в угол, как тот пёс на треугольный бастион для дрессировки.

— Я схожу с ума, — сказал он.

С улицы послышались звуки врезающихся друг в друга автомобилей. Один. Сильный. Предвосхищённый скрипом шин на колёсах, укушенных тормозами. Со звоном стекла. Второй – тише. Третий – ещё тише.

Мона положила девочку обратно на кокон-кроватку. Подошла к медсестре и дала той звонкую пощёчину. Женщина очнулась. Мона подошла вплотную к Клогтю:

— Мне ничего не нужно, — прошептала она ему прямо в душу.

— Я покажу, — тут же прошептал он в ответ, обдав её своим дыханием.

Он утянул её обратно в гостиную, а потом дальше, в следующее помещение.

Там Клогть объявил:

— Я тебе покажу, что действительно нужно. Что стоит видеть. Теперь можно.

Мона почувствовала себя лучше. Она вдруг поняла, что чувствует себя и вовсе отлично. За окном была радуга, хотя дождя не было. Она хотела было привлечь к этому факту внимание Клогтя, но он не позволил себя отвлечь. В обширном помещении не было ничего, кроме огромного камина и чёрных кожаных кресел. Мона насчитала тринадцать.

— Садись, — мягко толкнул он её в кресло.

Клогть достал крошечную шкатулку.

— Это что-то вроде ДМТ, — быстро-быстро заговорил он. — Вызывает люсидный сон. Устойчивый.

— Зачем мне это? — спросила Мона.

— Рассказать невозможно. Это из Ломбардии. Книжку допишешь. Там другое небо. По-настоящему другое.

— Там?

— Устойчивый сон. В одно и то же место попадаешь. В одну долину. Не здешнюю.

Клогть обмакнул ватную палочку в шкатулку. На ней осталось что-то вроде сажи. И показал, как надо приложить к слизистой внутри ноздри. Сделал палочку и себе. Они измазали себе носы и стали сидеть в чёрных креслах. Вскоре Мона уснула.

Очнулась она по колени в воде. Пляж был пустым. Прибой слабым. Волны были – как игрушечные. Крупные медленные капли и долгая рябь. Песок был необычно белым. Вокруг вздымались синеватые скалы без растительности. В небе висел неплотный туман. Солнце сквозь него выглядело огромным размытым фонарём раз в десять больше обычного. Оно было даже немного сплюснуто.

«Наверное, из-за своих попыток продраться сквозь туман», — подумала Мона.

Вода омывала колени необычайно ласково. Мона сделала шаг. У неё возникло ощущение невообразимой свежести воды. Вода передала телу иллюзию своей чудовищной холодности, обжигающей почти стужи. Но холодно не было. Ни в воде, ни в воздухе.

В теле не было давления к Земле. Мона взмахнула рукой. Поначалу рука полетела абсолютно без сопротивления, как будто была пустой, но вскоре резко попала в капкан липковатого воздуха. Мона решилась. Она прыгнула в воду. Вся. Купание ощущалось как парение в плотной, но не вязкой среде. Это не было похоже на плавание в нормальной воде. Не нужно было активно грести и преодолевать сопротивление. Скорее, это было медленное планирование в густом сиропе. Инерция тела позволяла долго скользить после одного гребка. Мона ещё раз окунулась с головой и поплыла вглубь. Рыб и водорослей не было. Дно выглядело как бассейн с ландшафтным дизайном. Она спустилась футов на десять, но давления в ушах не почувствовала. Тело её и разум начинали наполняться восторгом. Она привыкала к иной действительности, и ей это нравилось.

Когда она выходила на берег, это потребовало преодоления какого-то пузыря, казалось, на ней, на её теле рвались бесчисленные упругие плёночки.

Она прошлась по песку. Он ощущался гладким и тёплым. Она прошла несколько шагов, а потом побежала. У песка был секрет. Если шаркнуть по нему достаточно быстро, он становился скользким как лёд. Мона быстро прочувствовала это и стала двигаться, как на коньках. Выходило неуклюже. Она вскоре упала. Падение было сонным, медленным, а в конце – при ударе о землю – не было боли. Самым странным было сопротивление воздуха и, казалось, самого эфира. Все движения в своём зачатке не требовали никаких усилий, однако градиент сложности был высоким, и конечности быстро упирались в предел возможностей.

Но главным было ощущение грандиозного величия спокойствия каждого атома её тела. Тело всеми фибрами сообщало – я спокойно. «Я» – спокойно. Мона вынуждена была признать, что терапевтический эффект колоссальный. Она за десять минут отдохнула телом и душой на год вперёд. Она почему-то сопротивлялась этой мысли.

Был штиль. Звуки были приглушены, но довлеющей тишины не было. Где-то вдали раздавались крики незнакомых птиц. Прибой – который, несмотря на полный штиль, имел место – шуршал почти как дома.

Она увидела россыпь камней. Взяла один. Он оказался лёгким как пёрышко. Кинула в море. И в этом он проявил себя как обычный камень – упирался о само пространство, пока рука Моны пыталась его разогнать. Помогала камню атмосфера. Тягучая, но приятная.

Мона вновь пошла вдоль пляжа. Его однообразность ей вскоре надоела, и она повернулась к морю спиной. Поднялась на пригорок и увидела впереди спокойное как зеркало озеро. Там была человеческая фигурка, сидящая на шезлонге. Оттуда начиналась аллея из высоких деревьев. В нереальной этой тишине Мона заскользила к человеку.

Песок сменился травой, а потом на траве стал виден снег. Был он рыхлым и бирюзовым. Мона потрогала его. Он не таял от прикосновения рук и холодным не был. Тут вообще, казалось, не было понятия температуры. Тут были слои. Воздуха, песка, гравия, света.

Человеком оказался Клогть. Мону это нисколько не удивило. А вот Клогть опешил. Замотал, сидя в глубоком шезлонге, локтями. Он так смешно барахтался, пытаясь встать, что Мона рассмеялась. Звук голоса её так и полетел вокруг. Она, казалось, видела его волны. Звук был быстрым, чётким, осязаемым. Она услышала сама себя, как будто запись на грампластинке. С той лишь разницей, что чистота записи превышала по аутентичности сам оригинал.

— Ты? — уставился он на Мону. Волосы его, несмотря на быстрые движения головы, оставались спокойны.

— Я, — сказала Мона. И вдруг зачем-то дунула в его сторону, словно пыталась задуть свечку на торте в день рождения.

Клогтя обдуло воздухом, как из электрического вентилятора. Шевелюра его станцевала пару па, глаза его забавно заморгали.

— Ты? — переспросил он.

— Ну я же, — без раздражения ответила Мона.

Он замолчал. Потом спросил:

— Что было утром?

— Псы по телевизору.

— Псы?

— Один собачий, два – людских, — уточнила Мона.

— А на днях, в хижине?

— Зелёный луч, — продолжала Мона держать экзамен на настоящесть.

Он надолго замолчал, потом произнёс:

— Такого никогда не было. Здесь все бывают поодиночке.

— Все? — не поняла Мона.

— Это вещество… Наша семья нашла его ещё два века назад. В Ломбардии. Только мы здесь бываем.

— Что это?

— Мать считает, что это Титан, спутник Сатурна.

— Вещество? — переспросила Мона.

— В основе – ДМТ. Много органических примесей. Остатки какого-то организма. Мать исследовала.

— Почему Титан?

— Мать сопоставила силы, плотности.

— Тут есть приборы?

— Тут ничего нет. Кроме того, что создаю я. Только я могу потихоньку строить. Усилием воли. Я строю городок. Я тебе покажу, хочешь?

— Не уверена, — сказала Мона.

Она подобрала плоский голубоватый камешек и запустила его хлестким броском, чтобы он скакал по поверхности. Результат превзошёл её ожидания – голыш ускакал далеко в озеро за пределы видимости, так и не потонув. Полёт его был плавным и точным.

— Почему здесь так всё?

— Очень холодно. Море из метана. Притяжение в семь раз меньше. Мать считает, что наши клетки – живые клетки – меньше тут в сотни раз. Тут другое смачивание.

— Но почему многое так похоже? И я не чувствую холода. Тем более притяжения.

— Мать сказала, что разница – лишь в градиентах. Всё остальное – условность. Цвета, давление, тяжесть. Всё это здесь норма. Единица. Там, дома, – другая норма. Но тоже единица. Тут можно летать. Хочешь?

— Я не хочу здесь быть, — сказала Мона. — И городок твой… я его вижу… он похож на дурдом для аристократии. Я читала про такой в книжке из девятнадцатого века.

Мона подобрала ещё целую горсть плоских голышей и стала запускать их один за другим в сторону аллеи. Проскакав по водной… метановой глади, они вылетали на берег с той стороны небольшого залива и оборачивались статуями. Девушка с веслом. Ещё одна девушка с веслом. И ещё одна. Обустроив целую аллею, Мона сказала:

— Пошли.

Потом дунула сильно-сильно, воздух из её рта полетел прямой струёй, закрутился, засветился бирюзово-зелёным. Она схватила его руками, как канат, и стала тянуть на себя. Титан свернулся сначала в плоский диск, а затем и вовсе в точку.

Они сидели в креслах. Вокруг были одиннадцать пустых кресел.

— Пойдём малышку проведаем, — сказала Мона ошалевшему Клогтю. — Я знаешь что думаю?

— Что?

— Нельзя их вместе держать.

— Кого их?

— Новорождённую… ты, кстати, как её назовёшь?

— Рату, — не задумываясь ответил Клогть.

— Аделаиде и Рату нельзя быть рядом, когда обе из них в сознании. Уведи… увези Аделаиду. А ещё лучше – сделай так, чтобы они стали сверстницами. Так думаю.

Клогть сказал:

— Ты права. Это они свели мир с ума сегодня. Ты права. Да, кстати. Управлять империей будешь ты. Мои юристы проверили: запись в государственном реестре, что ты наблюдатель, позволит построить формальную личность. И никому не говори, кем ты была. Даже мне. Прежде всего – мне.

И Клогть ушёл, чтобы отстранить Рату от Аделаиды. Или наоборот. Это уже его, клогтево, дело.

А Мона открыла окно, которое, как оказалось, открывалось просто, если посмотреть на него с другой стороны. Посмотрела на улицу и на небо. Убедилась, что Сатурн находится с другой стороны Земли. И пошла заниматься империей.

❡