Я РАТУ

Дымный курьер

[Год господень 7]

[Город Звезда-в-Пустыне. Земля Тхуле. Остров Шашки]

[Грачварон]

❡

Казалось, сам источник зрения её провалился к пятке. Она видела, как колено её резко – подобно хитиновому суставу саранчи – взлетело вверх. Плечо и рука ушли вниз для баланса, удерживая её стоя.

Плотный мат ринга, отказываясь впитывать пыль, всё ещё видел её вертикальной. Грудь её выгнулась вперёд, насколько давали сочленения стального позвоночника. Чёрные лучи рампы спортивной арены ломились откуда-то, слепя, не позволяя смотреть ввысь. Мельчайшие ошмётки боя – грязь, сор, песок, тальк, прах, пепел и другая сыпь бытия – кружились мириадами ничтожеств, как мошка в разрезах солнечного света, бьющего сквозь жалюзи.

И был тук «звонка в дверь».

И был второй «тук».

Но вместе с «письмом» удар-тройка – знаменитый «почтальон десантника» – прошёл впустую. Два быстрых джеба передней рукой… и мощный, яростный, тотальный прямой удар дальней. Но… третий «бам» вручения ушёл мимо. И вот теперь балансирует она на грани падения. И смотрит она – каким-то чудом – сама себе в днище и киль собственной нижней «челюсти». Такой уязвимой. Такой желанной противнику.

Миг – и пришла следующая атака! Но мгновение то случилось тогда, когда сознание и зрение её вернулись в «голову». Теперь перламутровый шлем-яйцо, заменяющий ей и лицо, и зеркало намерений, держался твёрдо. И влетел удар вразрез, когда контратака пришлась на внутреннее пятно вражьего плеча. Все суставы её кричали, испуская миллионы пакетов сенсорной информации. Толпа потребляет не войну, но цифры.

— Клэньг! — безликий шлем противника сошёлся в жёстком и злом соприкосновении с ней. Маска из перламутра, яйцо, скафандр для отсутствия души.

Сплелись они в нелепой связке – в позе, предназначенной для любви, не для боя. И видела она все переплетения каркасов, приводов, гидросуставов. Чётким всполохом запечатлела она в восприятии геометрию двух антропоморфных «тел».

Неумолимый, нещадный, калёный, упрямый, тугой упор. Рычаги локтей пытаются вырвать друг другу руки из плеч.

Неподатливый, тягучий ток времени. Не спорт, но алтарь. Не бой, но ритуал. «Я» моё трепещет только там, где больно.

— Фффрухх, — то пришло не воспоминание, но чёткая ретропроспекция. И стоят они оба. И бесконечно длится тот же миг. Но люди они, не роботы. Люди. Слабые, малодушные, тоскующие по дому люди. И сухожилия рвутся, не карбон. Стылый снежный блиндаж раскрыл над ними свои челюсти, не легкомысленный каркас дисплеев арены для бокса. Не шум праздной возбуждённой толпы вокруг, а свербящий прямо внутри нервов зуд злых крошечных, как вороны и грачи, вертолётов.

И выстрелы. Бесконечные выстрелы. Отзвуки того, что уже случилось, что уже не причинит вреда. Каждый выстрел – как проблеск обратного кадра в сознании. О обратное пламя времени! О всепоглощающее Солнце! О великий дисперсный туман! О Дым бытия. Да не предъявите вы мне счёт за жизнь мою! Да пребудет со мной ваше снисхождение…

Но не удержалось сознание – уже человеческое – внутри черепа, покрытого сукровицей. Сползло сознание куда-то вниз. И полетело кубарем вниз по чердачным хилым лестницам пятен боли в костях. И зацепилось сознание последним крюком за сустав, готовый взорваться. Надулся он глубоководной рыбой – распирает его боль нечеловеческая. И рвётся кость! О растерзание. О тело моё, распадающееся!

И снова вошла она в тело робота, чтобы сбежать от терзаний плоти. Рукотворный страж, оживлённый чужой волей. Обломки механизма сочленения конечностей летят беспорядочно вниз и в стороны. Данные же, трудолюбивые комки информации, упорядоченные, как тропки рыжих муравьёв, бегут вверх. И собираются они в Сверкающие Дымовестные Хабы, чтобы петь там осанны своим муравьиным богам.

Тираны схватки, тараны реальности, разрушив суставы соперников обоюдно и одновременно, предстали финальными выводами. И воскликнул один: «61 гранула преодоления разрушения!» И воздел руки к небу второй: «74», и вторила ему молибденово-муравьиная толпа:

— ЗЭМ-ДЭ-САД!

— ЧЭ-ТЫ-РЭ!

⁂

— Пирмидону-мирмидону. О три удара в дверь, о как болит яйцо головы, — шептала голова спящего человека.

«Если тело можно менять, кто страдает? Я есть я, пока есть боль моя», — снова провалился он в дымный сон.

И полетела тогда птица восприятия – вон, вон из муравьиного царства. И увидел мир, что была то – я. Я – та, кто слушала осанны и судила миллиарды рыжих душ. Та, кто гнила в блиндаже. Без струпьев на голове, но с морщинами внутри лица моего. Каждый выстрел уже случился, и каждый – будет повторяться.

И узавидовало всё сущее сверкающему спокойствию моему.

Левая голова бывшего физика Грачёва окончательно проснулась в поту.

— Эй, Варо́н, — ткнула она тихонько правую голову своим черепом. — Спим?

— Уже нет, — сымитировала слова правая голова по имени Варон одними лишь губами. И немного языком, почувствовала левая голова по имени Грач.

— Сон приснился, — сказал Грач, — что я – баба-робот. Рассказать?

— После дождика как-нибудь, — отворчался от неизбежного собеседника Варон.

Неизбывная реальность быта сиамских близнецов продиктовала: надо вставать. Из-за неточного совпадения периодов сна общее время пребывания в постели и так зашкаливало.

Грачварон на удивление ловко поднялся с кровати всем своим двойным, сросшимся в торсах телом. Он не менее ловко умылся. Затем с минимальными затруднениями оделся. Сшитый в лучшем ателье города тёмно-тёмно-синий в тонкую-тонкую серую полоску шерстяной костюм плотным скафандром облегал двойное тело. Для человека, страдающего обычным бытовым недостатком внимания, Грачварон выглядел, как два очень плотно стоящих друг к другу элитных телохранителя. Подбородки их двигались синхронно. Однако, если у первого над подбородками были пристрастно высматривающие все прощелины окружающего бытия глаза, то у второго веки были всегда приспущены. Он был общим над-слухом. Обе головы и видели, и слышали. Но финальная верификация происходящего была функцией ролевой.

Грачварон подошёл к кухонному верстаку. Его значительный рост позволил ему без труда раскрыть створки навесного шкафа. Руки его – левая у левого тела и правая у правого – действовали по-своему согласованно и ладно. Невероятная ширина пространства между ними позволяла им держать под контролем метра три по горизонтали.

Не мешая друг другу и не пользуясь помощью друг друга, предплечья и кисти его приготовили завтрак. Обычный человек полагается на две руки, работающие в сцепке. Однорукий человек орудует одной рукой. Пусть и не так хорошо, как здоровый, но в сотню раз лучше, чем двурукий действовал бы одной рукой. У Грачварона были оба преимущества: и колоссальная ловкость каждой из рук, и возможность совместного действия, если на то возникала необходимость.

Головы Грачварона поели, не мешая друг другу, поднося ложки с разных сторон. Затем они бросили через всю комнату свои пластиковые тарелки точно в пазы раскрытой пасти посудомоечной машины. Туда же, в нужное отделение, отправились и ложки.

— На конференцию? — спросил-подтвердил одними губами Грач.

«Туда», — кивнул Варон.

Они вышли из дома. Широченная дверь закрылась и замкнулась за ними сама. Они подошли к микроавтобусу. Грач ухватился за логотип из трёх букв «V», два из которых срослись сиамскими близнецами. Он потянул, и весь передок машины откинулся, предоставляя Грачварону вход прямо с торца автомобиля. Самодельные петли огромной псевдодвери при этом скрипнули.

— Дого! — проревели две головы синхронно, нота в ноту, но в разных октавах.

Из собачьей будки возле крыльца выскочил чёрный-чёрный пёс размером с крупного волка и прыгнул в машину. Затем в неё – сразу на два вплотную поставленных сиденья – плюхнулся и Грачварон.

И они поехали. Руль был слева. Поэтому вёл всегда Грач. Левой рукой. И своей единственной ногой.

⁂

Грач остановил машину, подъехав к глухой стене высотного здания почти вплотную. Варон привычным движением ноги распахнул дверь – ветровое стекло отъехало вместе с частью панели. Открывшись, дверь едва не коснулась стены. Но не коснулась. Оставался зазор в два миллиметра. Грачварон единым-на-два-тела прыжком выскочил из машины.

Он прошёл вдоль стены без дверей и окон до угла. Выглянул за угол. Не крадучись. Но и не выскакивая туда, где неизвестно что. Свернул туда. Дошёл до того места, где наверху, у самой крыши, висела люлька для мойщиков окон. Варон нажал на кнопку радиосигнала в своём кармане. Грачварон дождался, пока люлька спустится, вошёл в неё и поднялся на уровень седьмого этажа. Затем он уселся на пол люльки и спустил вниз ноги.

Грач достал из своего нагрудного кармана подзорную трубу и стал смотреть на стоящее напротив здание. Варон, казалось, бездействовал. Здесь, на высоте, был ветерок. Ресницы на полуприкрытых глазах Варона ощущали направление движения воздуха и градиенты силы.

— Тяжёлаястена там, — торжественно сообщила голова Грача.

Грач сложил телескопическую трубу и повернул её в своей кисти в сторону Варона. Тот проигнорировал жест – предложение взглянуть через инструмент его не интересовало.

— Смотрим дальше, — сказал тогда Грач. Варон кивнул.

Прошло полчаса. Грач время от времени прикладывался к трубе. И не сообщал ничего нового.

Чуть напряжённым голосом Грач сказал:

— Колясочник к нему какой-то подъехал. Что-то втолковывает. Папку суёт какую-то.

Через несколько секунд Грач резко повернул голову вплотную к уху Варона, хотя это причинило боль им обоим.

— То же лицо! Как у тех, на дороге. Это Третий.

Правая рука, принадлежащая Варону, тут же наложила лапу на трубу. Рука Грача стала поддерживать трубу возле окуляра, помогая руке Варона в непривычной работе. Варон смотрел долго.

— Он, — заключил он. — То же лицо. Это Третий. Ты видел самый момент встречи?

Грач кивнул:

— Видел. Хакон его не узнал.

— Как так? — спросил Варон.

— Значит, Хакон видит инвалида по-другому. Или не узнал – семь лет прошло. Или в тот раз не рассмотрел.

— Или ты ошибаешься, что Хакон не узнал.

— Или это не Хакон, — саркастически произнёс Грач.

— Это Хакон Тяжёлаястена собственной персоной, как он и предупреждал в письме, — не захотел услышать сарказма Варон.

— Спасибо за поддержку, Варон, — сказал Грач.

— Я передумал, — сказал Варон. — Нет варианта, что ты не разглядел первую реакцию Хакона.

— Я переосмыслил, — ответил Грач. — Для нас нет разницы, почему именно Хакон не узнал.

— Тогда домой? — спросил Варон. — Не очень-то и хотелось встречаться и до этого. Кроме того, у Хакона морда стала толстой за семь лет.

— Кроме того, нашёл Хакона, — поддержал Грач, — найдёт и нас. Домой, а потом на выезд срочно.

— Может, убьём инвалида? — спросила голова Варона, отдавая приказ правой руке положить пальцы на оружие.

Голова Грача сказала:

— Сейчас, как ты понимаешь, нам надо домой – посрать. Попадётся после этого колясочник – убьём. Пусть решают боги.

Голова Варона поддержала:

— Правильно, ни с кем, кроме господина Случая, не договаривались, не договариваемся и договариваться не будем.

И Грачварон стал опускать люльку вниз, так как договариваться с общим на двоих нижним отделом кишечника никакой возможности не было.

Добравшись до машины, Грачварон провёл рутинную процедуру: потрепал Дого по загривку в благодарность за службу, проверил сохранность тайника с золотом, проверил застёжки на собачьей кольчуге, убедился, что ручной соболь спит у Дого в шерсти. Потом проверил исправность капсул яда на клыках обоих млекопитающих.

После этого Грачварон поехал домой, чтобы очиститься, отрефлексировать, а также напрячь одну на двоих печень парой стаканов бурбона.

⁂

Грачварон сидел на диване. Напротив левого туловища стоял массивный шкаф из тёмного ореха. У шкафа не было дверей. На фасаде располагались тяжёлые решётки-жалюзи для выхода холодного воздуха. Холодный воздух из них и шёл. Напротив правого туловища стояла тумба-сейф со скруглёнными углами. Металлический кожух был покрыт глубокой коричневой эмалью, имитирующей деревянные панели. Псевдосейф напоминал дорогой старинный радиоприёмник. Из него тоже истекала прохлада.

Дого подошёл и сел ровно между туловищами. Он тут же получил ласку от обеих рук. Соболь, у которого не было отдельного имени, устроился на спинке дивана.

Между кондиционерами висела репродукция: «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна». Под ней ещё одна – портрет под названием «Она поцеловать меня попросит глубокий снег».

— Ты про сон хотел рассказать, — сказал Варон.

— Он был люсидным, — ответил Грач. — Я мог действовать по своей воле. Там была… я был механическо-гидравлической бабой. Но у меня был свой жевот, круглый как небо. Он мерно поднимался и опускался. Я думаю, меня звали там… Я забыл. Скула болела. Мифь какая-то.

— Страшно тебе?

— Было страшно. Я хныкала и вякала.

В дверь постучали условным стуком. Грачварон не пошелохнулся. За дверью чуть повозились, а потом других звуков не последовало.

Через несколько минут Грачварон встал, открыл дверь и забрал с крыльца огромную упаковку. На кухне он распаковал её и разложил продукты по полкам. Потом они поели и выпили по полстакана бурбона. Через некоторое время они лежали, раскидавшись, поперёк кровати, опустив головы ниже подушки. Во сне они чмокали, перебирая губами, и ровно дышали.