Они принадлежат тем нашим землякам, которые много лет назад, когда рухнула прежняя жизнь, покинули деревню.
Социальные потрясения конца прошлого века многих разбросали по свету. Деревенские жители, которые поколениями дальше соседнего района не выезжали, вдруг стали открывать для себя огромный мир. Кто-то подался на Север бурить скважины, добывать газ, ловить рыбу в холодных морях. Кому-то в смутные девяностые годы удалось найти работу сварщика или рыбообработчика в северных провинциях Норвегии. Некоторым повезло оказаться на виноградных плантациях Италии.
Но, где бы они ни оказались, все наши односельчане жили одним желанием вернуться домой. Простоватые крестьяне, привычные к тяжёлому физическому труду, мозолистыми руками, почерневшими от въевшегося земного праха терпеливо, годами складывали европейские копеечки, ассигнации в шкатулочку, в свёрточки, в потайные сумки, чтобы на тяжело накопленные денежки построить себе хоромы на родине в ответ на униженное положение Untermensch на европейском празднике сытости.
На нашей улице – если вы когда-нибудь окажетесь там, то увидите – стоят несколько домов тех, кто в разбойные и голодные девяностые годы с головой окунулся в штормящее море коммерции и стал возить товар в громадных полосатых сумках из Лужников, Турции, Польши.
Времена были беспокойные. Самые отчаянные из нашей деревни пропали без вести где-то на просторах России, кого-то убили в ходе рыночных разборок. В те годы деревенское кладбище пополнялось всё новыми и новыми рядами могил, чернеющих свежевырытым жирным чернозёмом.
Те же, кому посчастливилось пережить лихолетье, открыли свои магазины в Стерлитамаке, в Уфе, а в Янганимяне через несколько лет стали расти как на дрожжах каменные замки да бревенчатые хоромы на зависть тем землякам, которые так и не решились покинуть родные огороды с рядами лука, огурцов, помидоров.
Новые богатеи живут в своих особняках всего лишь по несколько дней в году исключительно для того, чтобы насладиться подобострастием и завистью прежних соседей. Их дети, привыкшие проводить время в Европе, вообще никогда не появляются на малой родине.
Жители Янганимяна не заметили, как родная деревня превратилась в дачный посёлок. Те немногие, кто ещё постоянно живёт здесь, искренне желают, чтобы их дети навсегда покинули эти места. Вечерами мужья с жёнами, сидя перед цветным телевизором, откуда звучат привычные песни башкирской эстрады, шёпотом мечтают о лучшей доле для своих отпрысков. Само же молодое племя в это время прячется в овраге, разрезавшем деревню на две части, за густыми зарослями крапивы и, потягивая пиво, купленное в покосившемся ларьке у оврага, матерят власть, бахвалятся друг перед другом сексуальными свершениями, которые были реальностью только в убогих фантазиях.
Мои родители всю жизнь работают в школе, которая с незапамятных времён стоит на той стороне деревни, откуда начинается хлебное поле. Обширный школьный двор окружён старыми тополями, с лёгким шорохом задумчиво покачивающими своими кудлатыми головами высоко в небе. Когда сидишь в классе и смотришь в окно, то между их шершавыми толстенными стволами можешь разглядеть Юрак-тау…
Учительская молодость отца с матерью пришлась как раз на времена беспредела. По их воспоминаниям, зарплаты тогда не хватало ни на что. И наша семья спасалась огородом и живностью. По признанию отца, сил не отчаяться ему в те годы придавала уверенность, что это временные трудности, потому что власть обязательно и очень скоро поймёт, что процветание государства невозможно без образованных граждан. Но незаметно утекали месяцы, годы, а в стране ничего не менялось по отношению к тем, кого папа называет «стратегически важными людьми».
Почему, спросите вы, он так именует учителей? Ата в семейном кругу всегда любит приводить один пример: в середине 19 века в ходе прусско-австрийской войны об одном удачном для пруссаков сражении какой-то немецкий профессор (сейчас уже и не вспомню, какое имя называл отец) заявил, что это была победа прусского учителя над австрийским. «А всё потому, – отец на этом месте обычно назидательно поднимает палец вверх, – что солдаты шли на войну с теми убеждениями, какие им были внушены ещё в учебных классах. Так что – мы бойцы идеологического фронта и всегда на передовой».
Но надежды на перемены к лучшему исчезли в тот момент, когда правители с шутливым бесстыдством объяснили людям, что учитель – это подвижник, согласившийся питаться исключительно духовной пищей. Но если, с серьёзным видом далее стебались власти, человек хочет получать за свой труд деньги, то он должен уйти из школы в бизнес. Какое-то время отец пытался понять эту новость и вслух рассуждал за обеденным столом, оглядывая ряды книг такими глазами, словно искал сочувствия у старых друзей, что будет, если все учителя и врачи уйдут из профессии.
Логика государственных мужей осталась для отца непостижимой. Он неожиданно сник и стремительно постарел. Это была не та старость, что отмечена сединой или сухой тонкой кожей рук с пигментными пятнами, или старость в виде беззубого западающего внутрь рта. Отцовская старость приютилась в потухших глазах, в медлительной вялости движений человека, потерявшего интерес ко всему.
Последним ударом для него стало известие о том, что учительство – это не призвание, а услуга, необходимая для воспитания нового типа человека, крайне востребованного в нашей стране – грамотного потребителя. Потреблять? – изумился отец. – А кто же будет производить?
Когда до отца дошёл унизительный смысл министерских слов, когда он окончательно понял, что у него самым наглым образом отняли высокий смысл учительства, лишили благородной миссии и приравняли к парикмахеру в забегаловке на углу, к продавцу в продуктовом магазине, в дурно пахнущем ларьке, низвели в обслугу, появилась какая-то униженность во всём облике, точно его ударили, оскорбили, унизили, а у него не хватило смелости себя защитить.
Всё это случилось в последний год моей учёбы в школе. Именно тогда я очень хорошо усвоил, что человека можно умертвить, не убивая буквально, но просто лишив надежды.
Мать же всю жизнь погружена в хозяйственные хлопоты. Она отдаётся им всей душой. Это спасает её от скорбных мыслей. Особенно не вникая в смысл текущей жизни, мама предпочитает слушать вполуха отца и сочувственно вздыхать, одновременно помешивая ложкой доходящий наваристый суп.
Но вид стремительно стареющего мужа привёл и её к раннему увяданию. В свои пятьдесят лет они оба выглядят намного старше: по волосам неудержимо бегут ручейки седых волос, а лица беспощадно режут скорбные морщины.
Школа неуклонно, неумолимо меняет свой облик, отражая в себе перемены в мире людей, и с каждым годом приходит всё больше детей, которые со взрослыми говорят на другом языке. Их язык, рождённый эпохой цифровых технологий, окостенел в неспособности выразить простейшие человеческие переживания, и всё многообразие чувств, эмоций свелось к набору матерных слов, которые живут рядом с мишурой чужеродных слов, нахально вымарывающих из сознания родной словарь.
Детское снисхождение к бестолковым взрослым, которые отстали от века и уже много чего не понимают в современных гаджетах, а значит – в стремительно выкраивающемся из призрачной виртуальности мире, где параллельных миров всевозможных чатов, социальных сетей каждый год возникает по десятку на кулёк, где ежемесячно рождается и моментально умирает миллион новых слов, при звуках которых взрослые беспомощно моргают, не зная, то ли оскорбиться, то ли расхохотаться, это снисхождение сменилось жестоким высокомерием недотыкомок, мечтающих всех, кто старше сорока, сволочь на свалку, потому что, по мнению уверенных победителей в компьютерных стратегиях, старшее поколение так ничего и не смогло добиться в жизни, а потому и не достойно уважения. Им невдомёк, что своим презрением они оскорбляют не только старших, но своё скорое будущее.
Гаджеты, цифровая цивилизация утратили привкус новизны, для миллениалов они являются такой же привычной частью жизни, как для поколения моего отца – телевизор, радио. Совсем ещё недавно, каких-то десять лет назад, отец у своих учеников с увлечением перенимал новые словечки, просил научить пользоваться смартфоном, всевозможными приложениями, облегчающими связь с внешним миром. Теперь же он с горьким недоумением смотрит на маленьких нахалов, души которых уже при рождении оцифрованы, а мозги развились как продолжение девайса, без животворного подключения к которому ученики не могут прожить ни минуты своей жизни, и лишение их на уроке планшета, смартфона вызывает приступ панической атаки с бешеной истерикой.
Мои ровесники, познания которых о мире ограничиваются многочасовым без-мысленным просмотром роликов в Ю-тубе, Сториз, в Инстаграме, легко рассуждают о жизни и без малейшего сомнения выносят приговор старшим. Они предельно циничны, им непонятны слова об убеждениях и принципах, потому что ещё до живого жизненного опыта дети нового века уже видели в Интернете всё! И всё, что можно и нельзя знать о человеке, знают с предельной откровенностью… Миллениалы а-приори пресыщены жизнью. Многим до настоящей жизни жизнь уже стала скучна. Поэтому мы, миллениалы, ищем острых ощущений, мы готовы играть со смертью, делая экстремальные селфи или записываясь в закрытые группы ВэКа. Моим сверстникам не интересен мир природы, зато они слюняво хихикают при упоминании на уроках биологии синего кита…
Моё поколение с предельным прагматизмом на уроках учит старших, учителей искусству жизни. Не способные глубоко думать, скользящие по верху смыслов, мои ровесники зато очень хорошо усвоили, как выкрутиться в конкретных житейских ситуациях, как и с кем можно решить возникающие проблемы.
Наслушавшись их суждений, отец пришёл к однозначному выводу, что окончательно восторжествовало то общество, где ум заменился пронырством. Умение договариваться, налаживать связи, пользоваться блатом, говорит он, поставили выше профессионального мастерства, знаний. Не специалист, но человек, имеющий связи, покровителей, стал почётным членом общества.
Встреча с новым типом учеников, приходящих на смену поколению геймеров с блуждающими глазами, фанатов форумов с порциями горячих вопросов по истории, социальным вопросам, о контактах с инопланетянами, обзоров новых технологических чудес, встреча с растущим поколением, жизненная философия которого отцу не просто непонятна, но пугает своей субстанциальной пустотой, стала причиной периодических приступов депрессии.
Измученный периодами отчаяния, отец однажды заявил, что единственным миром, перед которым он отныне чувствует полную ответственность, для него становится только семья. Теперь он все свои силы будет тратить на то, чтобы жить отдельно от всего остального человечества. Если общество решило сойти с ума, то ему с ним не по пути. Отец сказал нам с мамой, что умывает руки и уходит в сторону, и пусть безумие дойдёт до своего логического завершения, до краха. Но только без него.
Папа пытается по-своему, с достоинством, выстоять перед житейскими невзгодами или, как модно теперь выражаться, вызовами времени. Может быть, он прав, я не в состоянии оценивать. Но в тот момент, когда я заканчивал школу, все усилия отца и матери своим манером выжить в новом для них мире выглядели в моих глазах проявлением беспомощности. Я недоумевал: бывают такие ситуации в жизни, когда участь признавшего своё поражение предпочтительнее, не потому что в ней есть спокойствие и определённость обречённости, но потому что это даёт шанс перенастроить себя с учётом изменившихся обстоятельств. Так мне думалось в то время.
Глядя на родителей, делающих вид, что они и мир существуют параллельно, я тогда думал: к чему привел этот саботаж реалий? Вместо того чтобы бороться за себя всеми возможными способами, они предпочитают утешаться своей нравственной чистотой. В этом мне виделась какая-то дурная, вывороченная гордость бедняка: я беден, но душой богат. Но это никак не отменяло главного: они были жалки в своей беспомощной бедности. Именно – беспомощной. Потому что в наше время только деньги дают возможность решать многие жизненные проблемы и неурядицы.
В тот момент я был уверен, что лучше своих отца с матерью знаю, как надо жить: они, думал я, в силу инерции старческого мышления не в состоянии понять современность, они отстали от жизни навсегда. Но смириться с этим не могут и тешат себя какими-то бреднями о гуманизме, о добродетели и о примате духовности. Вся эта литературная дребедень, пустая болтовня, пропечатанная в книгах, на которые в старших классах я уже глядел с ненавистью, забила все извилины в головах родителей и мешает им увидеть подлинную реальность.
В отличие от детей, сидящих в классе с глазами, высосанными гаджетами, я не пытался учить своих родителей жизни. Но, глядя на стареющих папу и маму, конечно же, мечтал о другой жизни, в которой буду свободен, в которой меня никто не сможет обидеть, потому что богатство (тогда я был в этом уверен на сто процентов) является в наше время самой надёжной защитой от бытовых посягательств на мою свободу. Я очень быстро поверил, что в той жизни, которую начну не по правилам родителей, всё будет как нельзя лучше. И моё уверенное положение в обществе, как на крупном рекламном баннере у скоростной трассы с яркой, кричащей картинкой, будет заявлено, закреплено, навечно зафиксировано в самых высоких сферах, до которых доберусь в ближайшее же время, одеждой топовых брендов, дорогими авто и огромным домом.
Я нисколько не сомневался, что у меня получится вырваться из той бедности, в которой прозябали родители, и что рано или поздно сумею вытащить их из позора учительской судьбы.
Схема была простая и до невозможного логичная. Я просто заработаю кучу бабла. Чего проще?
Мне тогда казалось, что в этом лично для меня нет ничего сложного. За примером не приходилось далеко ходить: полуграмотные земляки-односельчане сумели озолотиться в девяностые. Ну а я, сын сельских интеллигентов с нехилым ай-кью, просто обязан легко и непринуждённо, что называется – на щелчок, в короткие сроки огрести кучу бабок. А появятся деньги – тут же приобрету свою квартиру-студию. На худой конец – домище в стерлитамакской Рублёвке. В свой особняк придётся ездить. Как? Только на своём джипе! В джип же садиться в дешёвом прикиде – комильфо. Так распалённое воображение ладной стопочкой ярких фотографий складывало в моей голове мечты.
Трудно представить, что когда-то не было смартфонов, Интернета… Как же скучно, наверное, проходила молодость моих родителей, лишённых всех этих благ цифровой цивилизации! Теперь, когда есть возможность читать любую информацию, выпущенную в самых разных углах планеты, когда есть возможность через форумы и социальные сети общаться с людьми, живущими в разных городах и весях и даже в других странах, теперь стало неважно, где ты живёшь: в маленькой деревне или в большом городе. Благодаря Интернету и мои увлечения выходили далеко за пределы того, что могла мне дать жизнь в Янганимяне.
В мечтах о другом мире я до глубокой ночи просиживал перед компьютером, изучая сайты, посвящённые самым крутым автомобилям. У меня как-то увязались в одно представления о богатой жизни и дорогие авто. Я был уверен, что именно крутая тачка является той заветной дверью, которая ведёт в мир успешных, пышущих здоровьем, лоснящихся господ со стройной фигурой, брутальным взглядом и двухдневной щетиной, фотографиями которых пестрели сайты, страницы гламурных журналов. Снимки родстеров, купе, седанов и джипов, блестящих яркими цветами обтекаемых форм, одуряли ощущением досягаемой близости респектабельного мира. Дорогие машины известных фирм стали моим увлечением и страстью. Новенькие иномарки, на которых летом приезжали в Янганимян дачники, жгли всё моё тело невыносимой чесоткой нетерпения.
А вид хоромов, мимо которых каждый день приходилось ходить в школу, заставлял тихо, только губами, обещать себе, что и у меня всё будет, но только ещё круче. Я не сомневался, что схвачу мир за глотку…
О моих мечтаниях отец и мать даже не подозревали: интуитивно я оберегал их от бесполезного раздражения и бессмысленных попыток отрезвить меня с помощью многочасовых нравоучительных лекций, главным содержанием которых были, на мой взгляд, не силлогизмы, но одни только лишние, никому не нужные эмоции.
Я так сильно хотел убежать из дому навстречу своей мечте, что, получив аттестат, в тот же день собрался и вышел на автобусную остановку, чтобы уехать в город. Отец дал на первое время денег в твёрдой уверенности, что меня примут в любой вуз: ведь все ЕГЭ мною были сданы на высокие баллы без особого напряжения.
Невысокий высохший человек в мешковатом поношенном костюме стоял рядом со мной около автобуса в ожидании отправления. Из треугольника расстёгнутой рубашки выглядывала тощая, в сплетении жил, обожжённая солнцем шея в сетке морщин,. Под воротником начиналась белая с синеватым отливом, никогда не загоравшая кожа. По учительской привычке громко, не обращая внимания на окружающих, ата быстро, словно боясь не успеть сказать самое важное, говорил банальности о необходимости учиться, чтобы суметь противостоять неожиданностям нашего времени.
Послушав первые несколько фраз, я потерял к отцовскому назиданию интерес: вечно одно и то же, с неудовольствием подумал я о привычке старика долго и нудно воспитывать словами. Не помню, что конкретно он тогда говорил. Помню только, что смотрел на его сухопарую фигурку и чувствовал, как сердце разрывается от жалости к отцу. К этому чувству примешивался в тот момент и стыд за него: вся его судьба убеждала меня в ошибочности того пути, по которому он шёл всё время и куда звал сейчас меня. И невольно вспоминались слова из дневника: «Человек достоин наивысочайшего». Как же далеко оказался мой папа от своего собственного девиза, мысленно восклицал я в тот момент!
Едва Шиханы остались за красными стоп-сигналами автобуса, все отцовские напутствия были забыты. Я даже думать не хотел о том, чтобы тратить пять лет жизни на бесполезное образование. Увлечение автомобилями определило мой выбор: закинув вещи в квартиру тётки, маминой сестры, я тотчас побежал записываться на курсы в ближайшей автошколе. И в тот же день устроился грузчиком в строительном гипермаркете.
В магазине меня взяли на испытательный срок в три месяца с окладом в четыре тысячи рублей и обещанием поднять зарплату в три раза после оформления на постоянную работу. Вчерашнему деревенскому школьнику такое начало взрослой жизни показалось невероятно удачным. В первый же день самостоятельности передо мной замаячила возможность ежемесячно держать в руках двенадцать тысяч тугриков. В деревне такие деньги никому и не снились!
Однако разговоры во время перекуров на складских задах заставили через несколько дней отрезветь и понять, что бодрое начало моей трудовой деятельности в магазине может закончиться вместе с испытательным сроком, если вовремя не подмажу, как говорится, кого надо. Ведь простачков, готовых за копейки работать в надежде на хорошие деньги в будущем, за стеклянными дверями магазина ошивается тьма тьмущая: они каждый месяц широкими рядами и с широко раскрытыми голодными ртами заходят в просторные створы склада с тем, чтобы, обогатив владельцев, выйти вновь на улицу с пустыми карманом и душой.
Зимой я получил водительские права, успев за это время приобрести опыт работы в разных местах. Кем я только не поработал за это время! Был и гипсокартонщиком, и замерщиком, научился натягивать потолки. Умудрился даже повисеть в сидушке на верёвках, работая монтажником в фирме, специализирующей в строительном альпинизме. На многих работах приходилось общаться с алкоголиками и откровенными отморозками, но это не смогло убить во мне уверенность, что скоро всё изменится, что вотвот начнётся совсем другая жизнь, которая будет неустанно приближать меня к исполнению желаний.
Получив желанные права, я готов был работать днями и ночами ради своей мечты. Не тут-то было: скоро пришлось убедиться, что никому не нужен водитель без опыта вождения как минимум в пять лет. И я оказался в самом центре заколдованного круга: чтобы приобрести желанный опыт работы, нужно было устроиться на эту самую работу, но устроиться можно было только при наличии долбанного опыта! Я уже было отчаялся, когда совершенно случайно увидел объявление на двери мебельного магазина о том, что срочно требуется водитель микроавтобуса. В мои задачи входило развозить столы, диваны, кресла и вместе с грузчиками заносить их в квартиры покупателей. Рванув навстречу мечте, я ревностно взялся за новую работу: приходил в магазин одним из первых и покидал последним.
Не успел я поверить, что жизнь налаживается, как хозяин объявил, что моя должность сокращается и отныне он сам будет сидеть за рулём фургона. Всё это называлось оптимизацией бизнеса: ничего личного, сынок, это только бизнес. На самом же деле когда-то процветавший магазин испытывал трудности, как и все вокруг. Заводы простаивали, оставшиеся без денег горожане думать забыли об обновлении интерьера своих квартир. По всему городу лопались компании, везде висели объявления о финальной распродаже товара, мёртвыми стёклами смотрели на улицы витрины пустующих торговых залов. Даже в закутках с дешёвыми китайскими поделками одиноко сидели скучающие продавцы в ожидании покупателей. В общем, Боливар не вынесет двоих… и я остался посреди голой степи без Боливара и без надежды…
Пришла чёрная полоса. На душе было смурно. Я шёл по скверу в густой тени старых тополей и клёнов вдоль дороги, которая гудела машинами. В кармане лежала трудовая книжка.
Возвращаться домой к родителям не было никакого желания.
Что меня там ждало? Молчаливые упрёки отца, отдавшего мне накопления многих лет, чтобы я специально обрушил все его надежды? Насмешки односельчан, в глазах которых останусь интеллигентским сынком-неудачником? Казалось, нет выхода из тупика, в котором я оказался.
– Дамир! – неожиданно для меня раздалось за спиной. – Здравствуй!