Криминальная психиатрия. Сборник научных трудов 20-х годов XX века. Кн. I
Совершенно естественно своей моральной тупостью и чисто животными интересами в жизни они сливаются с врагами общества и некоторыми шизоидными психопатами. Но о шизоидных и циклоидных психопатах следует сказать несколько слов специально. В недавнее время Тюбингенский психиатр Кречмер, исходя из клиники двух больших психопатических кругов, циркулярного психоза и шизофрении, сделал попытку классифицировать характеры нормальных людей. От ярких психотиков через пограничные психопатические состояния он переходит к нормальным типам людей, причем он оговаривается, что он вовсе не желает смотреть через обычные психиатрические очки на нормальных людей; в клинике – карикатуры на нормальные конституции, отражение этой нормы как бы в кривом зеркале; но это та изуродованность изображения позволяет легче отделить существенное от несущественного и правильно понять и воспроизвести нормальный, сложный, гармонично построенный характер человека. Попытка должна быть признана удачной, и цюрихский психиатр Блейлер расширяет рамки Кречмеровского учения о шизотимической и циклотимической конституции, утверждая, что шизоидия и синтония – это общечеловеческие реакции. Вот какие типы рисует Кречмер: шизотимики – нормальные люди, по темпераменту отвечающие типу психотического шизофреника, – это люди полярных чувств, мыслей и действий, люди с душевной тупостью или чрезмерной чувствительностью, люди крайних установок в жизни, волевые или пассивные, холодного разума, расчета, или подчиняющие себе окружающие или уходящие от него, замыкающиеся в себя люди порывистого психического темпа, всяких парадоксов, пафоса, или полного равнодушия люди формы и т. д. Наоборот, цикломитики – люди теплого душевного чувства, которое колеблется от тоскливого до солнечно-веселого радостного настроения, люди открытые, принимающие жизнь так, как она есть, люди общества, люди мягких переходов гармонического волнообразного психического темпа и т. д.
Но мало того, Кречмеру удалось установить постоянную связь этих двух основных темпераментов с определенной телесной конституцией. Так, шизотимики большей частью в своем телесном строении астеники (преобладание во всем строении тела длины над шириной, тонкокостные, худые, с удлиненными и острыми чертами лица), циклотимики же – в огромном большинстве случаев пикнического строения (мягкие, гармонические лица, гармоническое закругленное тело, старые пикники – приятного вида уютные толстяки). Кречмер различает еще несколько типов сложения: это, с одной стороны, атлетический (тут само название говорит за себя) и с другой – диспалистики[90], куда входят различные аномальные типы телосложения, как евнухоидный, инфантильный (детский) и т. д. Оба и атлетические, и диспластики, по Кречмеру, также иногда встречаются среди шизоидов.
Я вовсе не склонен рассматривать каждого преступника как психопата, но считаю себя вправе утверждать вместе с Риксэном, Ашаффенбургом и др., что основное ядро «блатного мира» психопатично и наши психопаты задают тон современной преступности. На это, кроме уже отмеченного у преступников высокого процента цифры наследственного отягощения алкоголизма и т. д., более непосредственно указывает высокий процент дегенеративных стигм детского возраста преступников, как: ночных страхов, лунатизма, ночного недержания мочи и т. д.; причем повторно судившиеся дают более высокий процент этих стигм, чем однократно судившиеся.
Вот в каких цифрах по нашему анкетному обследованию выражается частота этих аномалий детского возраста (табл. 2).
Таблица 2
Таким образом, совершенно естественно, следуя Кречмеру, строить и характеры нормальных преступников по типам клинически изученных криминальных психопатов, однако помня, что последние отражают норму в уродливом искаженном виде. Четырехлетнее знакомство с «блатным миром» и анкетное обследование ардомов Москвы убеждает, что, как и всякая честная человеческая профессия по мало еще известным нам биосоциальным законам привлекает людей соответствующих психических конституций, различные преступные профессии предпочитают соответственные им типы психопатов и соответствующие им нормальные характеры.
Так, бандиты, эти корыстные насильники-преступники, в большинстве эпилептоиды или родственные им импульсивные: воры, простые карманники, «домушники» и др., «по тихой», беспечные, веселые, трусливые – инстабли или гипертимики, но, как только для вора требуется больше дерзости, насилия, например для вора взломщика, так и тип меняется, тут больше эпилептоидов; конспиративному характеру укрывательства отвечает обычно шизоидный тип самого укрывателя; несложная задача «стоящего на стреме» (караульщика) выполняется торпидным (вялым) дебиликом; в мошенничестве помимо вооруженных плутов участвуют циклоиды и шизоиды, как более сложные психопатические типы, ибо и само мошенничество по своим механизмам и на основании криминальной статистики – преступление более культурного общества; наконец, для убийства нужен враг общества с его душевной тупостью или родственный с ним в этом отношении шизоид (табл. 3 и 4).
Таблица 3. Повторно судившиеся
* Главным образом воры-взломщики.
** Корыстные убийцы – тип врагов общества.
Таблица 4. Однократно судившиеся
* В этой группе главным образом воры-взломщики.
** В этой группе женщины – укрывательницы бандитов и их жены.
*** В этой группе у нас корыстные убийцы, убийцы и убийцы аффективные.
**** Типы, частью приближающиеся к врагам общества.
***** Инстабли, больше типа лгунов и плутов.
Попутно при анкетном обследовании удалось отметить некоторые преимущественные связи между типом характера и типом телосложения по Кречмеру. Циклоиды действительно по преимуществу пикнического сложения, в то время как шизоиды – астеники. Новым явился тот факт, что эпилептоиды и импульсивные большей частью атлетики, а инстабли – диспластики.
Таким образом, бандиты в большинстве случаев являются атлетически сложенными людьми, а воры – недоразвитыми, инфантильными или дегенеративно сложенными, евнохоидами и т. д. (табл. 5).
Таблица 5. Типы телосложения по Кречмеру
Таким образом, подводя итог анкетному обследованию, можно следующим образом характеризовать преимущественный психофизический облик представителей основных преступных профессий современности (табл. 6).
Таблица 6
Анкетное обследование также вскрывало, как я уже говорил, часто понижение интеллектуального уровня моральных представлений у огромного количества обследованных арестованных. Таким образом, процент дебиликов разных темпераментов может быть несколько выше, чем помечен в таблицах; но при исследовании интеллектуальных способностей у преступников никогда нельзя исключить элемента аггравации (преувеличение симптомов болезни) и даже симуляции, укладывающихся в картину так называемой псевдодеменции[91]. Да, наконец, как я уже указывал, провести границу между олигофренами и психопатами тоже невозможно. Рисунок психопатической физиономии московской преступности сделан грубыми масками, схематизирующими действительность, и не претендует на нозологическую точность. Если полагать, что у нас психопатические преступники составляют не меньший процент, чем в Германии, т. е. около 30 % по Риксэну, а на это указывает анкетное обследование, то уже для одной Москвы получается огромная цифра, во всяком случае, не меньше 1500–1000; по крайней мере, около 1000–1500 арестантов за год обращается к нам, врачам-психиатрам мест заключения, за помощью в амбулаториях последних.
Что же с ними делать? Практически вопрос тесно связан с вопросом вменяемости криминальных психопатов. Конечно, «змея не виновата, что она ядовита». Но для нас, психиатров как детерминистов, вообще приемлема только формула Амона, что «моральной ответственности не существует, все люди невменяемы, что социальная ответственность – это социальная реактивность».
Однако практически мы постоянно должны решать перед следователем, прокурором и судом вопрос о вменяемости, и признание данного преступника невменяемым в большинстве случаев обозначает, что мы принимаем его под свое психиатрическое крыло, применяя к нему все виды психиатрического воздействия, гарантируя общество от опасности с его стороны всем имеющимся в нашем распоряжении психиатрическим аппаратом. Можем ли мы признать невменяемыми всех психопатов? Подавляющее большинство психиатров отвечает на этот вопрос отрицательно. Большинство психопатов мы признаем уменьшенно вменяемыми, и это вполне отвечает тому, что психопатия является пограничным состоянием между нормой и болезнью. Только очень небольшую часть психопатов, психическое уродство которых так глубоко и резко расстраивает их психическую деятельность, что они мало чем отличаются от душевнобольных в тесном смысле слова, мы признаем невменяемыми, следовательно, принимаем в больницы. Остается огромная масса психопатических личностей более поверхностно изуродованных психически, но преступных часто в силу своей психической дефективности. Это те психопаты, про которых Поллиц говорит, что они «слишком здоровы для больницы и слишком больны для тюрьмы». Вот для этих психопатов совершенно естественно возникает мысль о постройке специального учреждения, возглавляемого психиатром. В этом учреждении, как верно говорит Шульце, «должен быть более бдительный надзор, большой выбор полезных занятий (ремесел и земледелия), более строгое принуждение к труду, чем это практикуется и допустимо в обыкновенных психиатрических больницах, и, наконец, вся постройка со всеми приспособлениями должна отвечать своеобразию ее обитателей». Далее Шульце замечает: «С теоретической точки зрения вряд ли можно сделать какие-либо возражения против требования такого рода учреждения. Но тотчас же поднимается практическое соображение, располагает ли государство достаточными средствами для постройки такого промежуточного между тюрьмой и больницей учреждения». И на последний вопрос для Германии он отвечает отрицательно. Я думаю, что и мы вряд ли располагаем достаточными средствами в настоящее время.
И Ашаффенбург говорит о таком промежуточном учреждении для психопатов, у которых не болезнь, а опасность для общества стоит на первом плане. Для таких психопатов не может быть построено психиатрическое учреждение, но оно должно приближаться к типу тюрьмы. Для большинства этого рода психопатов вполне пригодны, по мнению Ашаффенбурга, сельскохозяйственные поселения, при которых должно быть маленькое отделение для возможного состояния сильного возбуждения некоторых поселенцев. Он протестует против краткосрочных заключений в работные дома и тюрьмы, и стоит без определенного срока за длительное поселение антисоциальных психопатов в этих сельскохозяйственных поселках, ибо опыт учит, что большинство их становятся даже в работных домах очень прилежными рабочими и в труде вовсе уж не так трудно переносят ограничение своей свободы. Во всяком случае, это лучше, чем после короткого срока наказания выбрасывать этих людей на еще более короткий срок на улицу, откуда они, вновь совершая преступление, попадают в тюрьму. Но для всякого правонарушителя, по мнению Ашаффенбурга, от душевнобольного до здорового преступника имеет силу одна и та же формула: «Приспособление защиты общества от правонарушителя к индивидуальности его».
Но прежде чем индивидуализировать средства общественной защиты, нужно изучить индивидуальный облик правонарушителя. С этой стороны подходят американцы и решают в последнее время вопрос чисто практически. Они организуют психологические лаборатории при судах, тюрьмах, а лабораторный диагноз состояния осужденного рассматривается как необходимое условие индивидуализации наказания и успешности его действия[92]. Мало того, они организовали тюрьму-приемник, в которой имеется ряд медицинских клиник, психопатологическая лаборатория, штат для психотехнического анализа и штат социальных обследователей. Ведает этим приемником врач-психиатр. Из тюрьмы-приемника, результатами наблюдения которой пользуются суды при вынесении приговоров, осужденные направляются в учреждения, приспособленные к психическому облику осужденного. Словом, американцы реформируют свои тюрьмы, внедряя в них медицинско-психиатрическое влияние.
Я думаю, что это тот путь, которым сможем идти и мы. Если мы против тюремных навыков в психиатрической больнице, то, я думаю, мы все будем за психиатрические навыки в тюрьме. Прогрессивный характер советской пенитенциарной системы, с ее рядом различных пенитенциарных учреждений – от тюрьмы изоляторного типа через переходные исправительные трудовые дома с их трудовым режимом, внутренней свободой и отпуском на волю до трудовых сельскохозяйственных, ремесленных и фабричных колоний, а также стремление опекать преступника вне тюрьмы: этот характер во многом совпадает с нашими пожеланиями. Все эти тенденции могут быть использованы для устройства наших психопатов. И от нашего психиатрического внедрения в тюрьмы, может быть, выиграют и так называемые здоровые преступники. Наша задача – организовать психопатологические кабинеты при тюрьмах, организовать криминальные клиники, которые, изучая преступника, вырабатывали бы и меры защиты общества от него, и меры индивидуального исправительного воздействия на самого правонарушителя, пользуясь всем гибким аппаратом нашей теперешней пенитенциарной системы и внося в него наши психиатрические навыки.
Однако конечная цель всякой медицинской работы – это профилактика, предупреждение болезни. И на горизонте борьбы с антисоциальными формами психопатий, может быть, самая важная и самая благодарная задача – это предупреждение развитий психопатий, это медико-педагогическая борьба с детскими и юношескими психопатиями. Вехи этой работы достаточно широко и определенно уже поставлены у нас в советской России.
В заключение не могу не сказать несколько слов о прогнозе занимавшего нас в этой статье явления. Мне кажется, что психопатическая волна, поднятая войной и захлестывающая страну, сама по себе должна значительно улечься. В мирных культурных условиях и психопаты найдут себе место не только в антисоциальном, но и полезном для общества действовании. Преступления – это в большинстве случаев примитивные человеческие действия, для них имеются в культурном обществе соответственные эквиваленты социального поведения, на которые способны и наши психопаты. Как будто Ашаффенбург разделяет эту мысль, когда говорит про увеличение преступности после войны: «Мы живем в больное время, в исключительном состоянии, и огромное распространение и обострение преступных склонностей должно расцениваться как симптом этого времени, который, надо надеяться, скоро исчезнет».
Е.К. Краснушкин
Изучение личности преступника в СССР и за границей
Кабинет по изучению личности преступника и преступности[93]
Изучение личности преступника начинается приблизительно 50 лет тому назад. Оно открывается знаменитым «Экспериментальном антропологическом трактатом о преступном человеке» Цезаря Ломброзо (Trattato allteopologico sperimentale dell`uomo delinqunte), появившемся на свет 5 апреля 1876 г. В общем, это попытка возродить частью физиогномическое учение Лафатера, по которому человек с большой нижней челюстью обладает не только внешним сходством с гориллой, но и всеми душевными качествами последнего, а частью учения Галля, определявшего психические способности по буграм на голове. И, таким образом, преступник по Ломброзо – это особая по психофизическим свойствам порода человека. Отсюда его учение о врожденном преступнике, как атавистическом варианте человечества, как о дикаре, как об эпилептоиде, как о душевнобольном. Таков был воистину «варварский», по выражению немецких юристов, «набег психиатрии на юриспруденцию». Однако как из Галлевской френологии развилось правильное учение о мозговых локализациях, а из Лафатеровской физиогномики сейчас нарождается верная идея о корреляции между телесной и психической конституцией человека, так и одностороннее и ошибочнее учение Ломброзо послужило бродилом в деле изучения преступника, вызвав бесконечный спор между криминологами разных школ. А в споре рождается истина. В первую очередь антропологическая школа в значительной мере способствовала окончательной ликвидации так называемой классической школы в криминологии, объяснявшей преступление пресловутой «злой волей» преступника и изучавшей не живого преступника, а отвлеченную природу преступления. Вместе с тем в противовес школе Ломброзо выросла социологическая школа, изучавшая преступность как социальное явление и доказывавшая статистическим путем решающее значение социальных факторов в происхождении преступности. А с другой стороны, и психиатры, по почину и благодаря работам Бэра, а затем Кирна и нашего русского анатома Зернова, освободившись от гипноза блестящих антропологических выкладок Ломброзо, продолжали индивидуальное биологическое и психологическое изучение преступника и пришли к заключению, что врожденного преступника нет, что хотя огромная масса преступников представляет собой людей психически и физически неполноценных, но и это имеет биосоциальные причины (нищета, алкоголизм, сифилис, дурное воспитание и т. п. – Ашаффенбург).
Таким образом, и социологи, и психиатры шли разными дорогами, не замечая, как пути их скрещиваются. И только последние 10–15 лет в Америке оба эти течения, индивидуально биологическое и социологическое, начинают сливаться, давая высокой продуктивности результаты. Люблинский, описывая криминальные лаборатории в Америке, так характеризует эту новую американскую школу: «Новое психологическое учение о преступнике основывается не столько на изучении индивида, как изолированной от всего окружающего особи (ошибка, сделанная Итальянской школой), сколько на изучении его, как активного элемента в определенной социальной среде». И далее Люблинский заключает эту характеристику следующими словами: «В прошлом уголовная этиология (учение о факторах преступности) шла по пути резкого обособления индивидуальных и социальных факторов преступности, причем спор о преобладающей роли тех или иных казался неразрешимым. Новое направление синтезирует обе эти группы, устраняя двойственность в этом вопросе и вводя один только фактор: человеческую личность, изучаемую в ее реакции на окружающую социальную среду».
Америке принадлежит и первый почин широкой постановки лабораторного исследования преступника. Там уже намечены основные типы преступника. Их четыре. Это:
1) психопатологические лаборатории при судах, ставящие психологические диагнозы личности преступника для суда и имеющиеся уже в целом ряде городов (Бостоне, Чикаго, Нью-Йорке, Филадельфии, Балтиморе и т. д.);
2) психопатологические лаборатории при тюрьмах, имеющие еще более широкое распространение, чем лаборатории при судах;
3) передвижные лаборатории, наезжающие в тюрьмы, не имеющие своих лабораторий;
4) тюрьма-распределитель Синг-Синг в Нью-Йорке с психиатром Бернардом Глюком во главе, располагающая целым рядом лабораторий по разным специальностям; пропуская через них преступников, она распределяет их по разного типа тюрьмам, соответствующим по своему пенитенциарному аппарату психофизическому типу направляемого в них преступника.
Первые три типа лабораторий возникли в Америке в 1916 г., последняя тюрьма-распределитель – в 1920 г. Во всех этих лабораториях мирно работают рука об руку психиатр, психолог и социолог.
У нас, в Москве, кабинет по изучению личности преступника и преступности возник и сконструировался совершенно независимо от идеи американских лабораторий, так как два года тому назад мы еще не имели распоряжении американской литературы по этому вопросу. И в Западной Европе не было для нас подходящего образца. В апреле 1923 г. по инициативе тов. В.Л. Орлеанского, в то время начальника отдела управления Московского совета, было произведено анкетное обследование населения ардомов Москвы. Анкета была составлена представителями трех специальностей: социологом, психиатром и антропологом. Результаты этого анкетного обследования приблизительно 2000 заключенных Московских ардомов, произведенного студентами факультета общественных наук и частью медицинского факультета – 1-го МГУ, под руководством специалистов, оказались настолько интересными и ценными, что совершенно естественно возникла мысль об организации постоянного обследования преступников. Мысль эта и была осуществлена учреждением при административном отделе Моссовета кабинета по изучению личности преступника и преступности согласно постановлению Президиума Московского совета от 11 июля 1923 г. Понятно, что кабинет сконструирован в отношении состава входящих в него специальностей, в основном – по плану упомянутого анкетного обследования. В него вошли, как обязательные, члены, психиатры, социологи и антропологи. К этим основным специальностям были добавлены постоянные сотрудники современного психиатрического исследования личности, представители еще двух специальностей: психолог и биохимик. Через некоторое время определилась новая потребность в изучении преступника: кабинет удовлетворял только амбулаторному исследованию, а для детального и углубленного изучения личности преступника необходимо стационарное наблюдение его в специальной клинике. И такая клиника была основана в декабре 1923 г. в отведенном под нее маленьком, заново отремонтированном Арбатском арестном доме.
Идея криминальной клиники не нова. Еще в 1863 г. на съезде немецких юристов в Майнце Фолькмар проектировал организацию юридической клиники как вызванную практическими потребностями. Позднее, на первом интернациональном конгрессе криминальной антропологии в Риме (1886–1887), Молешотт и Ферри также выступали с проектом криминальной клиники. И, наконец, в 1914 г. с тем же предложением – устройства криминальных клиник, которые должны учить судей и пенитенциарных работников знанию людей и их правонарушений, на живом преступнике «в его развитии и жизненном цикле вплоть до дня совершения им преступления» – выступал Ашаффенбург. Однако идее этой посчастливилось впервые осуществиться в нашей Республике, ибо Западная Европа и по настоящее время таких клиник не знает.
Однако еще не успевшему стать на ноги молодому учреждению уже в январе 1924 г. угрожала опасность быть ликвидированным. В связи с сокращением расходов и смет Московского совета и, в частности, отдела управления, нашему кабинету предстояло закрытие. Но Мосздравотдел, по Подотделу Медицинской инспекции мест заключения, еще во второй половине 1923 г. проектировавший организацию клинического изучения преступника по московским местам заключения, принял в свое ведение кабинет, не только сохранив ему «жизнь», но и расширив горизонт его деятельности, предоставляя ему возможность исследовательской работы во всех местах заключения Москвы.
Таким образом, в марте 1924 г. кабинет вместе с Арбатской криминальной клиникой перешел в ведение Медицинской инспекции Мосзздравотдела. С переходом в Мосздравотдел ясно определилась и идеологическая позиция кабинета.
Работами Кирна и Берна, этих пионеров в деле опровержения учения Ломброзо о врожденном преступнике, устанавливается, что, по крайней мере, привычные преступники стоят в своем умственном развитии ниже общего человеческого уровня. Это же подтверждает и работа Гентига, говорящая о психофизической малоценности преступников как о продукте наследственности и развития. Ашаффенбург говорит о слабой породе людей, оказывающих мало сопротивления бурям жизни, рождающихся такими вследствие социальных дурных условий, как: нищета, бедность, пьянство и болезни родителей, и называет их социально негодными. Кадры преступников и пополняются этими психически недостаточными людьми. Ярким подтверждением этих немецких работ являются новые работы упомянутых выше американских лабораторий. Согласно данным пяти Нью-Йоркских тюрем за 1918–1922 гг., процент психически неполноценных колеблются в пределах от 57 до 61,70 % всего населения тюрем. Таким образом, прав Бонгер, представитель левого марксистского фланга социологической школы криминологии, утверждающий, что «различия, коренящиеся в природе человека, велики, и эти различия выявляются также в сфере предрасположения к преступности. Проявления этих различий подчинены правильной закономерности (закон Кетле). Станут ли люди, предрасположенные к преступности, преступниками в будущем, это зависит от той обстановки, в которую они попадут. Так именно мы должны понимать глубокого смысла выражение Кетле: общество подготовляет преступления, а преступник (т. е. человек, предрасположенный к преступности) выполняет их»[94].