Эра заката: Освобождённая

Глава 25

Ксанарис ещё тяжело дышала, когда они остановились в пещере.

Воздух внутри был холодным и сухим. Тишина не успокаивала — она давила, будто камень удерживал звук в стенах и не собирался выпускать его наружу.

Лаэрнон сел рядом, чуть в стороне. Не смотрел на неё, только держал руки на коленях, будто ничего не произошло.

Ксанарис сжала пальцы и резко повернулась к нему.

— Что это была за сила?

Лаэрнон не ответил. Даже головы не поднял.

Ксанарис выдохнула через нос.

— Скажи, что это за сила, Лаэрнон. Если бы ты использовал её ещё в первый день, нас бы не было в этом чёртовом лесу.

Он медленно посмотрел на неё. Лицо оставалось серьёзным, глаза — такими же холодными, как и прежде.

— Я не мог показать её тебе в первый день.

— Почему?

— Потому что это было бы опасно.

Ксанарис прищурилась.

— Ты скрываешь, что у тебя четыре ядра. Зачем?

— у меня нет ядер.

— что? — она резко скрестила руки на груди. — Я должна вытягивать из тебя каждое слово?

Лаэрнон помолчал, а затем едлва слышно скащал:

— Я апостол бога леса.

Ксанарис на миг застыла.

Потом нахмурилась сильнее.

— И что с того?

Он чуть приподнял бровь, будто она сказала что-то совсем не то.

— Ты не знаешь, кто такие апостолы?

— Драконы не верят в богов, если ты не знал. И меня вся эта ваша религиозная иерархия никогда не интересовала.

Лаэрнон не сразу ответил. Потом ровно произнёс:

— Мой бог подарил мне часть своей силы.

Ксанарис посмотрела на него пристальнее.

— Типа вот этих лоз?

— Да. Но не только.

Он на мгновение отвёл взгляд туда, где пещера уходила глубже в темноту.

— Как думаешь, почему появилась рыба и почему в лесу за все эти дни мы не встретили ни одного зверя?

Ксанарис замолчала.

Ответ пришёл почти сразу.

Это его сила.

И от этого стало только хуже.

Она снова посмотрела на Лаэрнона. Он сидел всё так же спокойно, будто только что не перевернул с ног на голову всё, что она о нём думала.

— Значит, ты всё это время скрывал от меня не только эти лозы.

— Да.

— А я ещё думала, что ты просто молчаливый.

— Я и молчаливый тоже.

Ксанарис фыркнула, но без веселья.

— Очень удобная позиция.

— Не спорю.

Она несколько секунд молчала, пытаясь уложить услышанное в голове. Нет ядер. Апостол. Сила бога. Лес, который подчиняется ему. Это было уже не просто странно. Это раздражало почти так же сильно, как пугало.

Ксанарис медленно выдохнула и посмотрела на него снова, ларнон поднял голову и посмотрел на неё

— Я не доверял тебя. Ты же знаешь, что в городе Орден Неопалимой зари.

— Они для тебя опасны?

Лаэрнон коротко кивнул.

— Я не знал о тебе ничего, кроме того что ты Азурейн. И не хотел рисковать раньше времени.

Ксанарис хмыкнула.

— А теперь, значит, решил рассказать правду.

— Сейчас уже не было выбора.

Она посмотрела на пещеру.

Я бы тоже не рассказала. Но черт…

Стены здесь были странными. Бледный свет тянулся по камню изнутри, воздух казался холоднее, чем должен был, а тишина вязла в стенах и возвращалась обратно тяжёлым, глухим эхом.

Ксанарис обвела пространство рукой.

— Ладно. Раз уж ты так расположен к откровениям, может ты знаешь что это за странное место?

Лаэрнон не ответил сразу.

Потом кивнул на камень рядом с ней.

— Присядь.

Она недовольно скривилась.

— Ещё и командовать начал.

— Присядь, — повторил он тише. — Ты должна это почувствовать.

Ксанарис не сразу села. Сначала бросила на него короткий, недоверчивый взгляд, потом всё-таки опустилась на камень.

Лаэрнон продолжил:

— Хранитель рядом. Но он не знает, где мы. Здесь есть кристаллический эфир. Он скрывает наше присутствие.

Клара когда-то рассказывала про кристаллический эфир. И про испытание, которое проходят студенты последнего курса, чтобы его получить.

Ксанарис замерла.

Она и правда чувствовала хранителя рядом. Давление его силы было близко, но не приближалось. Не так, как должно было бы.

— Я не хотел приводить тебя сюда, — сказал Лаэрнон после короткой паузы.

Ксанарис вскинула взгляд.

— Вот как.

— Я почувствовал силу хранителя ещё в первый день. И шёл за ним, надеясь, что он приведёт меня к ростку древа-матери, — он помолчал и продолжил тише: — Но потом столкнулся с тобой. И теперь единственный способ выбраться из леса — получить этот кристалл.

Ксанарис посмотрела на него внимательнее. В этом взгляде уже было меньше злости и больше настороженности.

— То есть ты привёл меня сюда, потому что другого выхода не было?

— Да.

— И всё это время надеялся найти свой росток?

— Да.

Ксанарис усмехнулась, но без веселья.

— А теперь хочешь пройти испытание?

Лаэрнон застыл.

— Нет. Я уже пробовал пройти его и не смог. Есть только одна попытка…

Ксанарис резко выдохнула.

Конечно. Конечно, это должна быть я.

Несколько секунд она молчала, глядя мимо него, и только потом медленно опустила взгляд.

Опять мне нужно делать то, что я не планировала, снова эта навязанная чужая воля.

Они провели в этом лесу уже около трёх дней. Если это был шанс выбраться, то отказываться только потому, что ей это не нравится было глупо. Но от этого легче не становилось.

Ксанарис молчала, глядя в трещины на камне. Лаэрнон тоже молчал и не смотрел на неё. Минуты тянулись.

Наконец она подняла на него глаза исподлобья. Слово застряло у неё на языке на мгновение дольше, чем обычно. Она будто ещё раз взвешивала, стоит ли вообще продолжать этот разговор.

— Ладно, — сказала она наконец. — Тогда расскажи о себе.

Лаэрнон моргнул.

— Что?

— Ты недоговаривал всё это время, — сказала она. — Расскажи о себе хоть что-то, кроме того, что ты не любишь кофе.

Он помолчал, потом чуть отвёл взгляд.

— Я рос во дворце.

Ксанарис не ответила сразу.

Это прозвучало не так, как она ожидала. Без гордости. Просто сухой факт.

— Во дворце? — переспросила она.

Лаэрнон кивнул.

— Да. Но я всё равно был один.

Он говорил спокойно, почти ровно, но в голосе была какая-то старая, тихая усталость.

— Отец постоянно был занят. У него всегда были дела важнее меня. Я привык, что рядом никого нет.

Ксанарис слушала молча.

Как знакомо…

Она отвела взгляд, чтобы он не увидел, как это её задело.

Лаэрнон, кажется, тоже это заметил, потому что спросил уже тише:

— А у тебя?

Ксанарис усмехнулась краем губ.

—Почти то же самое.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Во дворце?

— Нет, — сказала она. — Просто тоже постоянно было ощущение, что я сама по себе.

Лаэрнон молчал.

Она тоже.

Тишина между ними была плотной. Как будто оба слишком быстро поняли, что в чём-то похожи, и теперь не знали, что с этим делать.

Через пару мгновений Лаэрнон всё же нарушил молчание:

— Я люблю тёплый хлеб с ореховым маслом. И жареную рыбу, если она не пересолена.

Ксанарис фыркнула.

— Серьёзно? Это то, что ты считаешь нужным мне рассказать?

Лаэрнон чуть склонил голову.

— Ты же просила хоть что-то.

Уголок её рта дрогнул.

— Ладно. Ещё.

Он чуть отвёл взгляд, будто сам не понимал, зачем продолжает.

— Мне нравится ранняя осень. Когда уже прохладно, но листья ещё не успели опасть. Тогда лес тише.

Потом он добавил после короткой паузы:

— И… я не помню, чтобы отец когда-нибудь замечал такие вещи.

Ксанарис чуть замерла.

Лаэрнон говорил это почти ровно, но в последней фразе слышалось что-то очень старое и тихое.

— Он всегда был занят, — продолжил он. — Дела, встречи, обязанности. Я знал, где его кабинет. Но не знал, когда он просто сидит и ничего не делает. Иногда мне казалось, что он живёт в мире, где для меня просто нет места.

Ксанарис молча посмотрела на него.

Я понимаю…

Она чуть опустила взгляд, потом снова подняла на него глаза.

— У меня тоже никто не замечал таких вещей, — сказала она тише, чем собиралась.

Лаэрнон посмотрел на неё внимательно.

Она почти сразу пожалела, что сказала это вслух. Но забирать назад уже не хотелось.

Ксанарис отвела взгляд и выдохнула. Потом устало провела рукой по лицу и, будто уже приняв что-то внутри себя, сказала:

— Показывай, где испытание.

Ксанарис сделала ещё один шаг в темноту и по привычке потянулась к эфиру — зажечь хоть крошечное пламя, только чтобы увидеть своды, камень, свои руки.

Эфир не откликнулся.

— Чёрт, — выдохнула она и отступила назад.

Но Лаэрнона уже не было рядом, тьма сомкнулась над её головой.

Она открыла глаза.

Над ней был потолок. Белый, с паутиной трещин в углах. В левом верхнем углу одна из трещин напоминала летящую птицу — будто кто-то наспех начертил её по штукатурке и забыл.

Кто-то гладил её по голове тёплой шершавой ладонью.

— Просыпайся, маленькая, — сказал женский голос. — Ты так сладко спала. Я уже три раза заходила.

Ксанарис моргнула. Веки были тяжёлыми, слипались после долгого сна. Она попробовала сесть и не смогла — тело не слушалось. Было коротким, неловким, слишком маленьким.

Пальцы — пухлыми, с ямочками на сгибах, с крошечными ногтями. На одном из ногтей была нарисована ромашка.

Ксанарис поднесла руку к лицу и уставилась на цветок. Тот был кривой, с пятью лепестками, один из которых расплылся.

Она была ребёнком. Примерно лет пяти.

— Доброе утро, — женщина улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать её в лоб.

Губы были сухими и тёплыми, и от них пахло мятной зубной пастой и чуть-чуть — утренним кофе.

Светлые волосы собраны в простой пучок, из которого выбилось несколько прядей. На щеках — веснушки, россыпью, как будто кто-то рассыпал корицу. Глаза — такие же, как у самой Ксанарис. Только мягче, без той колючей готовности защищаться, которую она привыкла видеть в зеркале.

— Мама? — голос прозвучал тонко, по-детски, с хрипотцой после сна.

И вдруг воспоминания нахлынули, выбивая воздух из груди.

Пещера. Тьма, которая давила на глаза. Комната в общежитии Академии. Клара. Элизабет. Лаэрнон

И дракон, которого жил внутри нее. С чешуёй, переливающейся как расплавленный металл.

— Мама, мне снился сон, — быстро заговорила Ксанарис, будто если не сказать это сразу, то она задохнётся. — Там были драконы, эльфы и ещё другие… настоящие. И какая-то академия. Большая, с башнями. Я умела колдовать. У меня был огонь, представляешь? Я могла зажечь пламя просто так, пальцем.

Она дёрнула рукой, пытаясь показать — и ничего не произошло.

— Меня звали так же, Ксанарис, — продолжала она, чувствуя, как к горлу подступают слёзы отчаяния. — Но я была другой. Взрослой. Высокой. И там… тебя там не было.

Последние слова вылетели шёпотом. Она вдруг испугалась, что мама обидится.

— И что же там, никого кроме тебя не было? — переспросила мама тихо.

— Были другие. Но я их не любила. Я была там совсем одна.

Ксанарис всхлипнула — по-детски, беззащитно. И сама испугалась своего всхлипа. Разве та взрослая могла так плакать?

Мама ничего не сказала. Она просто села на край кровати — пружины жалобно скрипнули — и притянула Ксанарис к себе. Обняла.

От мамы пахло стиральным порошком, свежим хлебом и чем-то ещё — неуловимым, родным, тем, что невозможно купить в лавке.

— Ох, маленькая, — сказала мама, и голос её был ровным и мягким, как старое одеяло. Она провела рукой по волосам Ксанарис, распутывая спутавшиеся за ночь пряди. — Это всё твои книжки. Я же говорила тебе: не читай на ночь эти сказки про магию и драконов. Вот они тебе и снятся.

— Но это было так по-настоящему, — Ксанарис уткнулась носом в мамину кофту. Кофта была старая, шерстяная, серая в голубую полоску — мама носила её уже лет пять, постепенно добавляя всё больше заплаток. — Я помню, как пахла та пещера. Сыростью и камнем. Я помню, как было темно.

— Все сны кажутся настоящими, пока ты в них, — мама поцеловала её в макушку. Губы задержались на секунду дольше обычного, будто мама тоже чувствовала что-то. — А потом просыпаешься — и понимаешь, что это был просто сон. Драконов не бывает, маленькая. И магии нет. Есть только дом, школа и твоя старая мама, у которой скоро седых волос прибавится, если ты не перестанешь читать по ночам.

Ксанарис подняла голову и посмотрела на мамины волосы. Среди светлых, выгоревших на солнце прядей действительно блестели серебряные нити.

Внутри, где-то глубоко, ворочалось что-то большое и упрямое.

Я помню.

Я была там.

Но мамины руки были такими тёплыми. Кровать — мягкой. А из открытого окна ветер приносил запахи травы и солнца.

Может быть, она права.

Может быть, это действительно был просто сон.

— Ладно, — прошептала Ксанарис, сдаваясь. — Наверное, тебе виднее.

— Вот и умница, — мама улыбнулась, и в уголках её глаз собрались мелкие морщинки. — Вставай. Завтрак готов. Я испекла твои любимые оладьи.

— С черникой? — голос Ксанарис стал живым и заинтересованным.

— А с чем же ещё? — мама встала с кровати, и половица под её ногой привычно скрипнула — она всегда скрипела на одном и том же месте, и Ксанарис знала этот звук с тех пор, как научилась ходить. — С мёдом, как ты любишь. Беги умываться, зубы чистить. И не забудь сандалии — сегодня тепло, можно босиком, но на крыльце гвоздь торчит, помнишь?

— Помню, — Ксанарис спустила ноги с кровати.

Босые ступни коснулись холодного деревянного пола — доски были старыми, рассохшимися, с щелями, в которых застревали крошки.

Она подбежала к зеркалу. Ниже ключицы должна была светиться печать. И вроде как что-то мелькнуло.

Она зажмурилась. Открыла глаза снова.

Место на сердце было обычным. Никакого света.

— Идём, маленькая, — позвала мама из кухни, где звякала посуда.

— Иду! — крикнула Ксанарис.

Она спрыгнула с кровати — короткие ноги легко коснулись пола — и побежала на кухню босиком, шлёпая по доскам. Мимо комода с выдвижным ящиком, в котором лежали старые фотографии. Мимо вешалки, где висело мамино пальто с оторванной пуговицей. Мимо кота Мираса, который спал на половике, свернувшись клубком, и даже не пошевелился, когда она пробегала мимо.

На кухне пахло черникой, мёдом, топлёным маслом и счастьем.

Ксанарис влезла на стул — он был высоким, она едва доставала до столешницы — и увидела тарелку. Оладьи лежали горкой, политые мёдом, с ягодами, которые лопались от тепла и пускали синий сок.

— Ешь, — мама поставила перед ней кружку с тёплым молоком. Кружка была керамическая, с трещиной на ручке. На боку был нарисована розовая лошадка.

Она откусила оладушек. Ягоды лопнули на языке.

— Вкусно? — спросила мама, садясь напротив со своей кружкой чёрного чая.

— Очень, — сказала Ксанарис с набитым ртом, и мама засмеялась.

— Не разговаривай с полным ртом. И скажи спасибо.

— Спасибо, мамочка.

Мамочка.

В той жизни, другой, у неё не было никого, кого можно было бы назвать «мамочкой».

Солнце падало на стол через занавеску. Свет был мягким, жёлтым, тёплым.

Ксанарис смотрела на маму, на её веснушки, на выбившиеся из пучка пряди, на морщинки вокруг глаз. Потом перевела взгляд на свою руку — маленькую, пухлую, с рисунком ромашки. Вдохнула запах оладий, молока, старой древесины и маминою дешёвого порошка.

Как хорошо.

Как правильно.

Она улыбнулась и всё забыла.

Драконов, академию, пещеру, камень, холодные глаза Лаэрнона.

Осталось только смутное, тёплое чувство, что ей приснилось что-то интересное.

Но что именно — она уже не помнила.

Глава 26

Дни текли, как мёд — медленно, сладко, не заставляя задуматься.

Утром — запах кофе и мамино бормотание: «Куда я дела очки? Надела на нос и ищу, старая дура». Ложечка, которая всегда звякала о край чашки три раза, прежде чем мама её вытащит.

Вечером — сказка перед сном. Мамин голос, чуть хрипловатый, когда она читала про принцесс в замках. Книга была старая, с выпадающими страницами, и Ксанарис знала её наизусть.

У Ксанарис были косички, которые мама заплетала каждое утро перед школой. Тугие, с ленточками — красными по вторникам, синими по четвергам. Мама заплетала грубовато, иногда дёргала слишком сильно, и Ксанарис морщилась, но никогда не просила слабее.

Был старый пёс Блэк, который спал у печки, пах псиной и прелой соломой и ворчал, когда Ксанарис тянула его за хвост. И Блэк никогда не кусал, только вздыхал тяжело, как старик, и переворачивался на другой бок, подставляя живот.

Был первый снег, который выпал неожиданно, и Ксанарис выбежала на крыльцо босиком, потому что не успела надеть сапоги. Мама ругалась, заворачивала её мёрзлые ноги в шерстяной платок и садила на печь от которой пахло горячей пылью.

Были санки деревянные, с загнутыми полозьями, покрашенные зелёной краской, которая облезала на второй день. Ксанарис разбила их, въехав в дерево. Она сидела в сугробе, ревела, а Блэк подошёл и лизнул её в щёку шершавым языком.

Были синяки на коленках — фиолетовые, жёлтые, зелёные, как карта неизведанной страны. Мама мазала их противной зелёной мазью, которая пахла горечью и щипалась. Ксанарис терпела, потому что после мама целовала коленки и говорила: «Вот теперь заживёт».

В шесть лет она пошла в школу.

Здание было маленьким, деревянным, с облупившейся краской — когда-то она была голубой, а теперь стала мышино-серой. На крыльце — колокольчик на верёвочке, который звенел, как жалобная птица. Внутри пахло мелом, кашей, старыми учебниками.

И там, за первой партой у окна, где солнце падало на столешницу тёплым жёлтым квадратом, сидела девочка.

С короткими светлыми волосами, похожими на одуванчик. С огромными карими глазами, в которых стояли слёзы — она только что уронила пенал, он раскрылся, и карандаши раскатились по полу. Девочка ползала на четвереньках и собирала их, шмыгая носом.

Ксанарис помогла, просто потому, что девочка выглядела несчастной.

— Держи, — сказала Ксанарис, подавая красный карандаш.

Девочка подняла голову и вдруг улыбнулась так, будто они были знакомы сто лет.

— Привет! — сказала девочка голосом, похожим на колокольчик. — Меня Клара зовут. А тебя?

Ксанарис хотела сказать «Ксанарис». Язык уже вытолкнул первый слог — «Кса-». Но что-то дрогнуло. Она вдруг почувствовала, что сейчас, здесь, это имя слишком длинное.

— Сана, — сказала она. — Меня зовут Сана.

Почему — она не знала. Может быть, потому, что маленькой девочке с косичками и нарисованной ромашкой на пальце не подходило такое большое, драконье имя.

— Сана, — повторила Клара, пробуя на вкус. — Красивое. А я Клара. Давай дружить?

Нет. Не подпускай. Они все уходят. Все предают. Лучше одной.

Но Клара смотрела на неё огромными глазами, и в них было столько надежды, что отказаться было невозможно.

— Давай, — сказала Ксанарис.

И Клара тут же схватила её за руку — ладошка у Клары была липкой от карамельки, которую она так и не доела — и потащила на перемену показывать свой пенал с дракончиками.

Пенал был дешёвым. На нём были нарисованы зелёные драконы с красными глазами и смешными крыльями. Один дракон был без хвоста — краска стёрлась.

— Красивые, — сказала Ксанарис, и почему-то её голос дрогнул.

— Да, — Клара прижала пенал к груди. — Я их никому не даю трогать. А тебе можно. Ты моя лучшая подруга теперь.

Лучшая подруга.

Слова звучали странно. Но они были тёплыми.

И Ксанарис улыбнулась.

В десять лет они с Кларой были неразлучны — как две половинки чего-то, что когда-то сломалось, но идеально склеилось.

Вместе лазили на чердак, где пахло мышами, пылью и забытыми вещами. Чердак был их тайным королевством. Там стоял старый сундук с мамиными платьями — ситцевыми, в цветочек, с кружевными воротниками. Клара примеряла их, закалывая лишнюю длину булавками, и изображала королеву. Ксанарис была принцессой, которая всегда спорила с королевой.

— Я вырасту и уеду в большой город, — говорила Клара, поднимая подбородок. — Буду учёным.

— А я буду… — Ксанарис задумывалась, и в голову лезло что-то странное: полёт, огонь, небо. — Я буду путешествовать.

— У нас и тут хорошо, — отмахивалась Клара.