Эра заката: Освобождённая
И Ксанарис не спорила. Потому что здесь, в деревне, было хорошо. Тепло. Безопасно.
Вместе они сплетничали про мальчишку Лаэрнона из параллельного класса. Он появился в пятом — переехал в деревню из города, и все девчонки сразу влюбились. А Ксанарис нет. Ей он казался странным. Слишком тихим.
— Он на тебя смотрит, — шептала Клара, толкая её локтем на перемене. — Я видела. Он всегда на тебя смотрит.
— Он на всех смотрит, — отмахивалась Ксанарис. — У него лицо такое. Бессмысленное.
Но в глубине души она знала, что Клара права. Лаэрнон смотрел именно на неё.
— Ты как моя сестра, — сказала однажды Клара, грызя яблоко и болтая ногами, сидя на перилах крыльца.
Ксанарис почему-то захотела ответить что-то колкое. Она открыла рот.
И закрыла.
Потому что Клара смотрела на неё с теплом и доверием.
— Ты тоже, — сказала Ксанарис вместо колкости.
И сама удивилась тому, как легко это вышло.
В двенадцать появилась Элизабет.
Ксанарис запомнила этот день потому, что шёл дождь. Ливень, с грозой, с молниями, которые разрывали небо пополам. Она сидела в классе после уроков и перерисовывала в тетрадку цветок с красивыми зелёными листьями. В класс зашла девочка.
Худющая, как щепка — рёбра можно пересчитать через тонкую кофту. Рыжие волосы вихрами торчали во все стороны, мокрые, прилипшие ко лбу. На плече — промокший рюкзак, из которого торчал угол потрёпанной тетради.
Элизабет.
Она оглядела класс с таким видом, будто вошла в клетку к тиграм и решила показать им, кто здесь главный.
— Ты кто? — спросила она, остановившись перед Ксанарис.
— Ксанарис, — ответила та, не поднимая головы от рисунка. Она дорисовывала лепесток.
— Странное имя.
— А ты Элизабет, — Ксанарис подняла взгляд. Встретилась с карими, чуть раскосыми глазами, в которых горел недобрый огонь. — Тоже не фонтан. Королевское имя для девчонки, которая выглядит так, будто её выловили из канавы.
Элизабет замерла.
Ксанарис приготовилась к удару. Но Элизабет вдруг ухмыльнулась. Криво, одной стороной рта, так, что стала похожа на кошку, которая нашла мышиную норку.
— Ладно, — сказала она, плюхаясь на соседнюю парту, не спрашивая разрешения. — Идём, покажешь, где тут кормят. Я с утра не ела.
Они подрались на второй день.
Из-за качелей, которые стояли на школьном дворе. Качели были одни на всех, и Ксанарис ждала своей очереди пятнадцать минут. Элизабет подошла, отодвинула её плечом и села первой.
— Я была первой, — сказала Ксанарис. Голос был спокойным, но внутри закипало что-то горячее и опасное.
— А я не видела, — Элизабет оттолкнулась ногами и взлетела.
Ксанарис не помнила, кто ударил первым. Но помнила вкус крови на губе — солёный, металлический. Помнила, как Элизабет цеплялась за её волосы. Помнила, как сама ударила Элизабет коленом в живот, и та согнулась пополам, но не закричала — только выдохнула сквозь зубы.
Их растащила учительница. Поставила в разные углы класса. Клара плакала и кричала: «Вы ненормальные!»
А на следующий день Элизабет подошла к Ксанарис в коридоре. Волосы её были аккуратно расчёсаны — наверное, мама заставила — но под левым глазом красовался фиолетовый синяк, который Элизабет не пыталась прятать.
— Ты ничего, — сказала Элизабет. — Драться умеешь.
— Ты тоже, — нехотя признала Ксанарис. У неё самой губа была разбита.
— Пойдём, покажешь, где тут библиотека, — сказала Элизабет, как ни в чём не бывало.
С тех пор они стали соревноваться во всём.
Кто быстрее бегает, кто выше прыгает, кто лучше рисует.
— Ты безнадёжна, — заявляла Элизабет, глядя на очередной набросок Ксанарис.
— А ты зануда, — парировала Ксанарис, отбирая у неё карандаш.
Клара вздыхала и называла их «ненормальными».
Но по вечерам они втроём сидели на крыше сарая. Сарай был старым, с прогнившими досками, и родители запрещали туда лазить. Но они лазали. Забирались по старой лестнице, которая шаталась, усаживались на конёк, укутывались в один плед на троих.
Смотрели на звёзды. Элизабет находила созвездия и придумывала им новые названия. Клара рассказывала про мифы — она много читала. Ксанарис просто слушала.
И молчала. Потому что иногда, глядя на звёзды, она чувствовала странную тоску. Будто когда-то она могла летала между ними. Будто когда-то она могла до них дотянуться.
Глупости.
Драконов не бывает.
В пятнадцать она проснулась от того, что плакала во сне.
Щёки были мокрыми, подушка — солёной. Она не помнила сон. Только ощущение: потеря. Что-то огромное, горячее, крылатое ушло от неё навсегда.
Она сидела на кровати, дрожа, и смотрела на свои руки. Взрослые, с длинными пальцами.
— Что со мной? — прошептала Ксанарис в пустоту.
Комната не ответила. Только половица скрипнула под кроватью — старая, знакомая, та самая, на которую мама наступала каждое утро.
В четырнадцать она перестала верить в драконов. Но иногда, когда она смотрела на огонь в печке, у неё перехватывало дыхание. Пламя было живым. Оно звало её. Она могла смотреть на него часами, не отрываясь, пока мама не хлопала в ладоши:
— Отойди, глаза испортишь.
Иногда, в минуты сильной злости или страха, в пальцах появлялось покалывание. Как будто они хотели что-то сделать. Что-то выпустить наружу. Но ничего не происходило. Только покалывание — и пустота.
Ксанарис отмахивалась от этого.
Нервы.
Переутомление.
Но по ночам она иногда просыпалась с ощущением, что должна куда-то идти. Что кто-то ждёт её.
И в тот же год она стала общаться с Лаэрноном. Из загадочного мальчишки, который постоянно смотрел на неё, он вырос в красивого парня. В тот день она шла по коридору после уроков. Вывернула за угол — и упёрлась носом в чью-то грудь.
Ксанарис подняла голову. И замерла.
Он был высоким. Для своих пятнадцати — слишком высоким. Светлые волосы падали на лоб тяжёлой прядью, которую он то и дело откидывал назад — привычка, от которой у Ксанарис почему-то замирало сердце.
Глаза. Ледяные, прозрачные, цвета зимнего неба. Холодные — но почему-то притягательные. Он был тихим, молчаливым, с идеальными манерами, которые резали глаз среди деревенских мальчишек.
— Почему ты на меня смотришь? — спросила Ксанарис. Тетради в руках предательски задрожали.
— Потому что ты красивая, — ответил он просто. Без улыбки или смущения.
Она почувствовала, как щёки заливает румянец.
— Ты странный, — сказала она, отводя глаза.
— Я знаю, — ответил Лаэрнон.
И улыбнулся.
Она шагнула в сторону, обогнула его — и пошла дальше по коридору. Не обернулась. Потому что чувствовала: если обернётся — пропадёт.
Но краем глаза, в мутном стекле дверного проёма, она видела: Лаэрнон стоит и смотрит ей вслед и не двигается.
В семнадцать лет сомнения стали невыносимыми.
Они пришли не в один день. Они накапливались годами — как трещины на старом потолке: сначала тонкие, едва заметные, потом всё глубже, всё страшнее.
Ксанарис просыпалась по ночам от того, что сердце колотилось как бешеное, и пыталась поймать мысль, которая ускользала, как вода сквозь пальцы.
Что-то не так.
Мир был слишком правильным. Слишком добрым к ней. Да, в нём были ссоры — Клара иногда обижалась на месяц из-за какой-нибудь ерунды. Элизабет могла не разговаривать неделю после дурацкого спора о том, кто лучше бегает. Лаэрнон был холодным и отстранённым в плохие дни — Ксанарис так и не научилась понимать, что у него внутри. Мама уставала и могла накричать ни за что, а потом плакать на кухне и просить прощения.
Но всё равно — каждая ссора заканчивалась примирением. Каждая обида врачевалась.
— Ты когда-нибудь чувствовала, что всё вокруг не по-настоящему? — спросила она однажды у Клары.
— Что? — переспросила Клара. — В смысле «не по-настоящему»?
— Ну… — Ксанарис замялась, подбирая слова. — Как будто ты в чьём-то сне. Или в книге.
Клара посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты просто устала, — твёрдо сказала Клара. — Перестань читать на ночь эти свои выдуманные истории. Глазам отдых нужен. И нервной системе.
Она улыбнулась, и улыбка была такой тёплой и правильной, что Ксанарис сдалась.
Наверное, она права.
Наверное, это просто усталость.
Но в ту ночь она спала плохо. И видела сны. Не про маму и не про подруг. А про камень. Про пещеру с влажными сводами. Про тьму, которая была осязаемой. И про человека с холодными глазами, который стоял у входа и ждал. А утром подушка была мокрой от слёз.
Глава 27
Дни текли, как мёд — медленно, сладко, не заставляя задуматься.
Утром — запах кофе и мамино бормотание: «Куда я дела очки? Надела на нос и ищу, старая дура». Ложечка, которая всегда звякала о край чашки три раза, прежде чем мама её вытащит.
Вечером — сказка перед сном. Мамин голос, чуть хрипловатый, когда она читала про принцесс в замках. Книга была старая, с выпадающими страницами, и Ксанарис знала её наизусть.
У Ксанарис были косички, которые мама заплетала каждое утро перед школой. Тугие, с ленточками — красными по вторникам, синими по четвергам. Мама заплетала грубовато, иногда дёргала слишком сильно, и Ксанарис морщилась, но никогда не просила слабее.
Был старый пёс Блэк, который спал у печки, пах псиной и прелой соломой и ворчал, когда Ксанарис тянула его за хвост. И Блэк никогда не кусал, только вздыхал тяжело, как старик, и переворачивался на другой бок, подставляя живот.
Был первый снег, который выпал неожиданно, и Ксанарис выбежала на крыльцо босиком, потому что не успела надеть сапоги. Мама ругалась, заворачивала её мёрзлые ноги в шерстяной платок и садила на печь от которой пахло горячей пылью.
Были санки деревянные, с загнутыми полозьями, покрашенные зелёной краской, которая облезала на второй день. Ксанарис разбила их, въехав в дерево. Она сидела в сугробе, ревела, а Блэк подошёл и лизнул её в щёку шершавым языком.
Были синяки на коленках — фиолетовые, жёлтые, зелёные, как карта неизведанной страны. Мама мазала их противной зелёной мазью, которая пахла горечью и щипалась. Ксанарис терпела, потому что после мама целовала коленки и говорила: «Вот теперь заживёт».
В шесть лет она пошла в школу.
Здание было маленьким, деревянным, с облупившейся краской — когда-то она была голубой, а теперь стала мышино-серой. На крыльце — колокольчик на верёвочке, который звенел, как жалобная птица. Внутри пахло мелом, кашей, старыми учебниками.
И там, за первой партой у окна, где солнце падало на столешницу тёплым жёлтым квадратом, сидела девочка.
С короткими светлыми волосами, похожими на одуванчик. С огромными карими глазами, в которых стояли слёзы — она только что уронила пенал, он раскрылся, и карандаши раскатились по полу. Девочка ползала на четвереньках и собирала их, шмыгая носом.
Ксанарис помогла, просто потому, что девочка выглядела несчастной.
— Держи, — сказала Ксанарис, подавая красный карандаш.
Девочка подняла голову и вдруг улыбнулась так, будто они были знакомы сто лет.
— Привет! — сказала девочка голосом, похожим на колокольчик. — Меня Клара зовут. А тебя?
Ксанарис хотела сказать «Ксанарис». Язык уже вытолкнул первый слог — «Кса-». Но что-то дрогнуло. Она вдруг почувствовала, что сейчас, здесь, это имя слишком длинное.
— Сана, — сказала она. — Меня зовут Сана.
Почему — она не знала. Может быть, потому, что маленькой девочке с косичками и нарисованной ромашкой на пальце не подходило такое большое, драконье имя.
— Сана, — повторила Клара, пробуя на вкус. — Красивое. А я Клара. Давай дружить?
Нет. Не подпускай. Они все уходят. Все предают. Лучше одной.
Но Клара смотрела на неё огромными глазами, и в них было столько надежды, что отказаться было невозможно.
— Давай, — сказала Ксанарис.
И Клара тут же схватила её за руку — ладошка у Клары была липкой от карамельки, которую она так и не доела — и потащила на перемену показывать свой пенал с дракончиками.
Пенал был дешёвым. На нём были нарисованы зелёные драконы с красными глазами и смешными крыльями. Один дракон был без хвоста — краска стёрлась.
— Красивые, — сказала Ксанарис, и почему-то её голос дрогнул.
— Да, — Клара прижала пенал к груди. — Я их никому не даю трогать. А тебе можно. Ты моя лучшая подруга теперь.
Лучшая подруга.
Слова звучали странно. Но они были тёплыми.
И Ксанарис улыбнулась.
В десять лет они с Кларой были неразлучны — как две половинки чего-то, что когда-то сломалось, но идеально склеилось.
Вместе лазили на чердак, где пахло мышами, пылью и забытыми вещами. Чердак был их тайным королевством. Там стоял старый сундук с мамиными платьями — ситцевыми, в цветочек, с кружевными воротниками. Клара примеряла их, закалывая лишнюю длину булавками, и изображала королеву. Ксанарис была принцессой, которая всегда спорила с королевой.
— Я вырасту и уеду в большой город, — говорила Клара, поднимая подбородок. — Буду учёным.
— А я буду… — Ксанарис задумывалась, и в голову лезло что-то странное: полёт, огонь, небо. — Я буду путешествовать.
— У нас и тут хорошо, — отмахивалась Клара.
И Ксанарис не спорила. Потому что здесь, в деревне, было хорошо. Тепло. Безопасно.
Вместе они сплетничали про мальчишку Лаэрнона из параллельного класса. Он появился в пятом — переехал в деревню из города, и все девчонки сразу влюбились. А Ксанарис нет. Ей он казался странным. Слишком тихим.
— Он на тебя смотрит, — шептала Клара, толкая её локтем на перемене. — Я видела. Он всегда на тебя смотрит.
— Он на всех смотрит, — отмахивалась Ксанарис. — У него лицо такое. Бессмысленное.
Но в глубине души она знала, что Клара права. Лаэрнон смотрел именно на неё.
— Ты как моя сестра, — сказала однажды Клара, грызя яблоко и болтая ногами, сидя на перилах крыльца.
Ксанарис почему-то захотела ответить что-то колкое. Она открыла рот.
И закрыла.
Потому что Клара смотрела на неё с теплом и доверием.
— Ты тоже, — сказала Ксанарис вместо колкости.
И сама удивилась тому, как легко это вышло.
В двенадцать появилась Элизабет.
Ксанарис запомнила этот день потому, что шёл дождь. Ливень, с грозой, с молниями, которые разрывали небо пополам. Она сидела в классе после уроков и перерисовывала в тетрадку цветок с красивыми зелёными листьями. В класс зашла девочка.
Худющая, как щепка — рёбра можно пересчитать через тонкую кофту. Рыжие волосы вихрами торчали во все стороны, мокрые, прилипшие ко лбу. На плече — промокший рюкзак, из которого торчал угол потрёпанной тетради.
Элизабет.
Она оглядела класс с таким видом, будто вошла в клетку к тиграм и решила показать им, кто здесь главный.
— Ты кто? — спросила она, остановившись перед Ксанарис.
— Ксанарис, — ответила та, не поднимая головы от рисунка. Она дорисовывала лепесток.
— Странное имя.
— А ты Элизабет, — Ксанарис подняла взгляд. Встретилась с карими, чуть раскосыми глазами, в которых горел недобрый огонь. — Тоже не фонтан. Королевское имя для девчонки, которая выглядит так, будто её выловили из канавы.
Элизабет замерла.
Ксанарис приготовилась к удару. Но Элизабет вдруг ухмыльнулась. Криво, одной стороной рта, так, что стала похожа на кошку, которая нашла мышиную норку.
— Ладно, — сказала она, плюхаясь на соседнюю парту, не спрашивая разрешения. — Идём, покажешь, где тут кормят. Я с утра не ела.
Они подрались на второй день.
Из-за качелей, которые стояли на школьном дворе. Качели были одни на всех, и Ксанарис ждала своей очереди пятнадцать минут. Элизабет подошла, отодвинула её плечом и села первой.
— Я была первой, — сказала Ксанарис. Голос был спокойным, но внутри закипало что-то горячее и опасное.
— А я не видела, — Элизабет оттолкнулась ногами и взлетела.
Ксанарис не помнила, кто ударил первым. Но помнила вкус крови на губе — солёный, металлический. Помнила, как Элизабет цеплялась за её волосы. Помнила, как сама ударила Элизабет коленом в живот, и та согнулась пополам, но не закричала — только выдохнула сквозь зубы.
Их растащила учительница. Поставила в разные углы класса. Клара плакала и кричала: «Вы ненормальные!»
А на следующий день Элизабет подошла к Ксанарис в коридоре. Волосы её были аккуратно расчёсаны — наверное, мама заставила — но под левым глазом красовался фиолетовый синяк, который Элизабет не пыталась прятать.
— Ты ничего, — сказала Элизабет. — Драться умеешь.
— Ты тоже, — нехотя признала Ксанарис. У неё самой губа была разбита.
— Пойдём, покажешь, где тут библиотека, — сказала Элизабет, как ни в чём не бывало.
С тех пор они стали соревноваться во всём.
Кто быстрее бегает, кто выше прыгает, кто лучше рисует.
— Ты безнадёжна, — заявляла Элизабет, глядя на очередной набросок Ксанарис.
— А ты зануда, — парировала Ксанарис, отбирая у неё карандаш.
Клара вздыхала и называла их «ненормальными».
Но по вечерам они втроём сидели на крыше сарая. Сарай был старым, с прогнившими досками, и родители запрещали туда лазить. Но они лазали. Забирались по старой лестнице, которая шаталась, усаживались на конёк, укутывались в один плед на троих.
Смотрели на звёзды. Элизабет находила созвездия и придумывала им новые названия. Клара рассказывала про мифы — она много читала. Ксанарис просто слушала.
И молчала. Потому что иногда, глядя на звёзды, она чувствовала странную тоску. Будто когда-то она могла летала между ними. Будто когда-то она могла до них дотянуться.
Глупости.
Драконов не бывает.
В пятнадцать она проснулась от того, что плакала во сне.
Щёки были мокрыми, подушка — солёной. Она не помнила сон. Только ощущение: потеря. Что-то огромное, горячее, крылатое ушло от неё навсегда.
Она сидела на кровати, дрожа, и смотрела на свои руки. Взрослые, с длинными пальцами.
— Что со мной? — прошептала Ксанарис в пустоту.
Комната не ответила. Только половица скрипнула под кроватью — старая, знакомая, та самая, на которую мама наступала каждое утро.
В четырнадцать она перестала верить в драконов. Но иногда, когда она смотрела на огонь в печке, у неё перехватывало дыхание. Пламя было живым. Оно звало её. Она могла смотреть на него часами, не отрываясь, пока мама не хлопала в ладоши:
— Отойди, глаза испортишь.
Иногда, в минуты сильной злости или страха, в пальцах появлялось покалывание. Как будто они хотели что-то сделать. Что-то выпустить наружу. Но ничего не происходило. Только покалывание — и пустота.
Ксанарис отмахивалась от этого.
Нервы.
Переутомление.
Но по ночам она иногда просыпалась с ощущением, что должна куда-то идти. Что кто-то ждёт её.
И в тот же год она стала общаться с Лаэрноном. Из загадочного мальчишки, который постоянно смотрел на неё, он вырос в красивого парня. В тот день она шла по коридору после уроков. Вывернула за угол — и упёрлась носом в чью-то грудь.
Ксанарис подняла голову. И замерла.
Он был высоким. Для своих пятнадцати — слишком высоким. Светлые волосы падали на лоб тяжёлой прядью, которую он то и дело откидывал назад — привычка, от которой у Ксанарис почему-то замирало сердце.
Глаза. Ледяные, прозрачные, цвета зимнего неба. Холодные — но почему-то притягательные. Он был тихим, молчаливым, с идеальными манерами, которые резали глаз среди деревенских мальчишек.
— Почему ты на меня смотришь? — спросила Ксанарис. Тетради в руках предательски задрожали.
— Потому что ты красивая, — ответил он просто. Без улыбки или смущения.
Она почувствовала, как щёки заливает румянец.
— Ты странный, — сказала она, отводя глаза.
— Я знаю, — ответил Лаэрнон.
И улыбнулся.
Она шагнула в сторону, обогнула его — и пошла дальше по коридору. Не обернулась. Потому что чувствовала: если обернётся — пропадёт.
Но краем глаза, в мутном стекле дверного проёма, она видела: Лаэрнон стоит и смотрит ей вслед и не двигается.
В семнадцать лет сомнения стали невыносимыми.
Они пришли не в один день. Они накапливались годами — как трещины на старом потолке: сначала тонкие, едва заметные, потом всё глубже, всё страшнее.
Ксанарис просыпалась по ночам от того, что сердце колотилось как бешеное, и пыталась поймать мысль, которая ускользала, как вода сквозь пальцы.
Что-то не так.
Мир был слишком правильным. Слишком добрым к ней. Да, в нём были ссоры — Клара иногда обижалась на месяц из-за какой-нибудь ерунды. Элизабет могла не разговаривать неделю после дурацкого спора о том, кто лучше бегает. Лаэрнон был холодным и отстранённым в плохие дни — Ксанарис так и не научилась понимать, что у него внутри. Мама уставала и могла накричать ни за что, а потом плакать на кухне и просить прощения.
Но всё равно — каждая ссора заканчивалась примирением. Каждая обида врачевалась.
— Ты когда-нибудь чувствовала, что всё вокруг не по-настоящему? — спросила она однажды у Клары.
— Что? — переспросила Клара. — В смысле «не по-настоящему»?
— Ну… — Ксанарис замялась, подбирая слова. — Как будто ты в чьём-то сне. Или в книге.
Клара посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты просто устала, — твёрдо сказала Клара. — Перестань читать на ночь эти свои выдуманные истории. Глазам отдых нужен. И нервной системе.
Она улыбнулась, и улыбка была такой тёплой и правильной, что Ксанарис сдалась.
Наверное, она права.
Наверное, это просто усталость.
Но в ту ночь она спала плохо. И видела сны. Не про маму и не про подруг. А про камень. Про пещеру с влажными сводами. Про тьму, которая была осязаемой. И про человека с холодными глазами, который стоял у входа и ждал. А утром подушка была мокрой от слёз.
Глава 28
Ксанарис проснулась оттого, что кто-то поправил на ней одеяло.
Мама?
Она открыла глаза. Веки были тяжёлыми, голова гудела, а во рту стоял горький привкус лекарства.
Перед ней была Клара. Она широко улыбалась.
— Очнулась, соня?
Ксанарис попробовала приподняться на подушке, но тело сразу отозвалось слабостью. Голова закружилась, и она снова опустилась обратно. Она медленно обвела взглядом помещение. Белые стены, белый потолок, белое постельное белье.
Ксанарис повернула голову к Кларе.
— Где я?
— Ты в лазарете. Ты что же, ничего не помнишь?
Ксанарис нахмурилась. В голове стоял шум, мешавший ухватиться за мысли.
Лес… да. Мокрая земля. Деревья. Камень в ладони…
— Помню лес… и…
Слова оборвались.
На краю памяти мелькнуло что-то тёплое. Руки, поправляющие волосы. Знакомый голос, который хотелось слушать дальше.
Ксанарис резко моргнула.
— Понятно, — сказала Клара. — Когда тебя нашли, ты была без сознания…
Шум в голове усилился. Ксанарис закрыла глаза.
— Тебе плохо? Позвать целителя?
— Нет… всё хорошо.
— Точно?
— Да…
Ответ прозвучал быстро, но Клара не стала спорить.
— Расскажи, как я здесь оказалась.
— Тебя привели директор и Люмен. Они узнали, что кто-то вошёл в пещеру испытаний, и пошли туда. Ну и… принесли тебя.
Ксанарис открыла глаза.
— Только меня?
Клара удивлённо посмотрела на неё.
— Ну да. Ты же одна туда пошла.
Где Лаэрнон?
— Точно… — тихо сказала Ксанарис.
Клара ещё несколько секунд смотрела на неё.
— Ксан, я, наверное, пойду. Ты приходи в себя, а вечером мы зайдём к тебе с Элизабет.
Ксанарис кивнула. Клара уже взялась за ручку двери, но вдруг остановилась.
— Мы безумно волновались, Ксан, Элизабет сама никогда не скажет, но мы места себе не находили, а когда тебя наконец-принесли, то…
Ксанарис посмотрела на неё.
Скажи прости, просто попроси прощения.
Слова застряли в горле.
— Ладно. Теперь я здесь.
Клара кивнула и тихонько вышла, оставив Ксанарис одну.
Дверь за ней закрылась и в палате снова стало тихо.
Ксанарис смотрела в белый потолок, но постепенно он начал исчезать. На его месте проступали тёмные ветви, и кристалл, холодный в ладони.
Лес. Пещера.
А потом — кухня. Мягкий свет. Мамины руки. Её голос.
Воспоминание пришло быстро, будто всё это время ждало где-то рядом.
Я поверила…
Ксанарис сжала край одеяла и открыла глаза.
Белый потолок никуда не исчез.
Глупость.
Она знала, что это была иллюзия. И всё равно теперь скучала по тому, чего никогда не существовало.
Несколько минут Ксанарис просто лежала, стараясь ни о чём не думать. Горечь во рту постепенно слабела, шум в голове тоже становился тише.
Потом память снова дёрнулась.