Выбери Нас

Глава 15

Похороны

Кладбище было серым. Небо висело низко и тяжело, будто оно тоже оплакивало того, кто лежал в гробу. Облака нависали над головой мокрым одеялом и давили на плечи — я чувствовал эту тяжесть на себе. Апрельский ветер шевелил голые ветки деревьев, они скрипели сухо и одиноко. Где-то вдалеке кричала птица — отчаянно и надрывно, будто она тоже потеряла кого-то, кого никогда не вернуть.

Дорожки были выложены старым потрескавшимся камнем. Я шёл по ним и слышал, как подошвы моих ботинок скрипят по гравию — этот звук разносился в тишине и казался слишком громким. Между могилами росла жёлтая сухая трава, сбитая ветром и временем, она шелестела под ногами, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. На некоторых памятниках лежали увядшие цветы, принесённые неделю или месяц назад, — они уже потеряли цвет и форму. Пахло сыростью и землёй, и ещё чем-то, что я не мог назвать. Может быть, смертью. Может быть, тем, что остаётся после, когда человек уходит, а от него остаётся только пустота и могила. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как он оседает в лёгких.

Гроб стоял на чёрных подставках. Тёмное дерево было отполировано до блеска, медные ручки начищены и сверкали на сером свете, как два маленьких солнца среди этой серости и тоски. Внутри лежал отец. Я подошёл ближе и посмотрел на него — на его лицо, которое стало серым и чужим, на сжатые губы, на закрытые глаза, которые уже никогда не откроются. Даже мёртвый, он будто ухмылялся. Будто издевался надо мной даже уходя в землю. Даже когда его тело начало остывать.

Его руки лежали на груди скрещёнными. Я смотрел на эти руки и вспоминал, как они сжимали ремень. Как они сжимали моё горло. Как они били меня, когда я был маленьким и беспомощным. Я смотрел на него и не чувствовал ничего — только пустоту, которая заполняла мою грудную клетку и вытесняла воздух. Я не мог дышать, потому что внутри меня не осталось места для дыхания.

Родственники стояли полукругом. Я видел их лица — некоторые были знакомыми, некоторых я видел впервые в жизни. Тётя со стороны отца, которую я не видел лет десять, плакала и прижимала к лицу кружевной платок, её плечи тряслись, и она выглядела так, будто потеряла самого близкого человека. Двоюродный брат, который всегда смеялся слишком громко на семейных праздниках и пил больше всех, стоял молча и смотрел в землю, его руки были сжаты в кулаки. Я не знал, что он чувствует — гнев или скорбь, или может быть ничего, как и я. Я смотрел на них и думал о том, знают ли они, каким он был на самом деле. Знают ли они о подвале, о ремне, о моих молитвах, чтобы он умер. Или они видят только то, что он хотел показывать — маску успешного человека и хорошего отца.

Люди в чёрном подходили ко мне один за другим, жали мою руку и говорили слова сожаления, которые ничего не значили. Их голоса были тихими, почти шёпотом, будто они боялись, что он может услышать их даже из гроба.

— Твой отец был хорошим человеком, — говорили они.

Я смотрел на них и думал, что они не знают правды.

— Он многого добился в жизни, — продолжали они.

Я кивал, делая вид, что мне это важно, что эти слова имеют для меня значение.

— Мы будем помнить его, — обещали они.

Я смотрел на их лица и думал: вы будете помнить того, кого не знали. Вы будете помнить маску. А я буду помнить ремень и подвал. И это будет моим наследием от него.

Мать стояла ближе всех к гробу и не переставала рыдать. Её плечи тряслись, голос срывался на всхлипы. Она была в чёрном платье, которое висело на ней большим мешком — слишком большим для неё. Я смотрел на неё и не узнавал её. Она стала меньше, сутулее и старше. Её лицо было мокрым от слёз, и она выглядела так, будто потеряла часть себя вместе с ним.

Её руки дрожали, когда она касалась края гроба. Она гладила полированное дерево, будто он мог почувствовать её прикосновение. Будто он мог вернуться, если она будет достаточно сильно этого хотеть.

Я хотел обнять её. Подойти ближе, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Что я здесь. Что она не одна. Что я никогда не оставлю её.

Но я не мог.

Мои ноги приросли к земле. Мои руки висели вдоль тела как бесполезные плети. Я смотрел на неё и чувствовал, что если подойду и обниму её, это будет означать, что я прощаю его. Что я принимаю его смерть как потерю, как утрату, которую стоит оплакивать. Это будет означать, что я признаю его человеком, которого можно любить, которого можно помнить и по которому можно скорбеть.

Я не хотел прощать его.

Я не мог простить его.

И я знал, что вряд ли смогу до конца своей жизни простить его за то, что он сделал со мной. За каждое «ты никто». За каждую пощёчину. За каждый удар ремнём. За каждый раз, когда он запирал меня, и я сидел там, в темноте и тишине, и мечтал только об одном — чтобы он умер.

Он забрал моё детство. Он забрал его с собой в могилу.

И я стоял на его похоронах и не мог плакать, потому что в моей груди была только пустота.

Я смотрел на мать и не двигался. Я не мог дать ей то, что она хотела. Потому что я не мог дать это ему.

Люди начали расходиться. Один за другим они подходили к матери, обнимали её и что-то шептали. Она не переставала рыдать. Я смотрел на неё и чувствовал себя чужим — как будто я был посторонним наблюдателем, который смотрит на чужую жизнь.

Я отошёл к машине. Достал сигарету и закурил. Затянулся глубоко, до кашля, до боли в груди. Дым обжёг горло и лёгкие. Я выдохнул, и он смешался с серым небом, которое казалось таким же тяжёлым и бесконечным, как моя пустота.

Я смотрел на мать, которую успокаивали родственники. Как она плачет в чужое плечо. Смотрел на могилу, которую уже начали засыпать землёй. Лопаты врезались в песок с глухим звуком — снова и снова.

Мне хотелось смеяться. Или плакать. Я не знал, что чувствовать. Ком подкатывал к горлу. Я сжимал зубы и держал его внутри. Сдерживал изо всех сил.

Я достал телефон и увидел сообщение от Лили: «Всё в порядке?»

Она спрашивала, потому что я не взял её с собой. Я не хотел, чтобы она видела это. Не хотел, чтобы она видела эту пустоту и этот спектакль, который мы все здесь играли. Я начал печатать ответ, но слова не шли. Я смотрел на экран и не знал, что написать. Как объяснить то, что я сам не мог понять.

В этот момент до моего уха донёсся голос. Знакомый до боли. До глубины, где я спрятал всё, что когда-то чувствовал.

— Молли, спасибо, что пришла.

Я поднял глаза. Перевёл взгляд с телефона.

Глава 16

Спасибо, папа

Сердце пропустило удар, телефон выпал из моих рук и упал на мокрую землю, я смотрел на неё и не мог дышать, воздух застрял в моём горле, я чувствовал, как пульс бьётся в висках громко и бешено, я смотрел на неё и не верил своим глазам. Она не знала, что я смотрю на неё, она не знала, что я здесь, она просто делала то, что делала всегда, помогала тем, кто нуждался, даже если это была моя мать, даже если это был мой отец, которого я ненавидел всей своей душой.

Я стоял и смотрел на неё, на её руки, которые сжимали плечи моей матери, на её лицо, которое было спокойным и добрым, и я думал о том, что она всё ещё здесь, даже после двух лет разлуки, даже после всего, что было между нами, она пришла. И это разрывало меня больше, чем его смерть, больше, чем всё, что я когда-либо чувствовал, потому что это значило, что она всё ещё помнит, что она всё ещё заботится, что она всё ещё где-то рядом.

Она пришла.

Я стоял и смотрел на неё, дым от моей сигареты поднимался к серому небу, ветер шевелил её волосы, и я не знал, что мне делать, подойти к ней или уйти, сказать что-то или просто стоять и молчать.

Она стояла у свежей могилы. Приобнимала мою маму, пока та плакала ей в плечо. Римма всхлипывала, что-то шептала губами, а Молли гладила её по спине — как тогда, в тот вечер, когда я не мог дышать от ненависти к отцу. Её рука двигалась медленно, успокаивающе. Я смотрел на эту руку. На её пальцы. Они были такими же. Тонкими. Длинными.

Она стала выше. Как будто её ноги вытянулись, стали длиннее. Волосы потемнели, упали на плечи тяжелее, чем раньше. Она повзрослела. Я видел это по её плечам — шире, женственнее. По бёдрам — округлились, стали мягче. Она была в чёрном облегающем платье до колена. На маленьких чёрных туфлях. Красивая. Ещё красивее, чем я запомнил. А запоминал её я каждую ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза.

Я ждал этой встречи. Каждый день этих двух лет. Каждую чёртову минуту, когда просыпался, когда не мог заснуть, — я представлял её. Как она войдёт, что скажет, повернёт ли голову, посмотрит ли на меня. Я придумывал слова, репетировал, отбрасывал и придумывал снова. Я готовился к этому моменту два года.

И вот эта встреча случилась.

Она повернулась в мою сторону и посмотрела на меня. Её серые глаза встретились с моими. И моё сердце упало. Не замерло — упало. Рухнуло куда-то вниз, в живот, в колени, в мокрую землю под ногами. Стукнулось так, что я услышал этот звук. Глухой. Тяжёлый.

Я перестал дышать. Воздух застрял в горле. Я чувствовал, как лёгкие сжимаются. Как пульс бьётся в висках. Громко. Бешено.

Меня начало трясти. Сначала пальцы — они задрожали, как тогда в ломке. Мелко. Часто. Потом руки. Потом всё тело — мелко, часто, как в ознобе. Я сжал кулаки, впился ногтями в ладони, но дрожь не прошла. Моё тело предательски меня выдавало. Я не мог это контролировать. Стоял, как идиот, и трясся перед ней.

Я затаил дыхание. В груди жгло — там, где раньше был воздух, а теперь осталась только пустота. Она смотрела на меня. А я не знал, что делать.

Сбежать? Подойти? Сжать её в объятиях так, чтобы кости хрустнули, чтобы она почувствовала, как я скучал каждую секунду этих двух лет? Я стоял, парализованный, и не мог сделать ни шага. Ноги приросли к земле. Я не мог двигаться.

Мол-Мол. Моя Мол-Мол.

Она двинулась ко мне.

Я сглотнул. Горло пересохло. Я чувствовал, как язык прилип к нёбу. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимал, зачем она идёт. Не понимал, что ей нужно. Не понимал, что я могу ей сказать.

Каждый шаг приближал её ко мне — и каждый шаг разрывал меня изнутри. Я скучал. Я так скучал, что это превратилось в физическую боль. В пульсацию под рёбрами. В желание упасть перед ней на колени и просто обнять — или никогда больше не видеть, потому что больно смотреть, как она живёт без меня.

Она была в паре метров. Её глаза смотрели прямо на меня. Я видел в них отражение себя. Своего старого себя. Того, кто остался там на пирсе. Два года назад.

Она остановилась. Посмотрела на меня. Её лицо было спокойным, но в нём не было тепла. Только грусть. Или что-то похожее на неё.

— Привет, Нейт, — сказала она тихо. — Как ты?

Я смотрел на неё и не узнавал. Как я? Она спрашивает, как я? Будто мы старые приятели, которые не виделись пару недель. Будто ничего не было. Не было того последнего разговора на пирсе. Не было её слёз, моего молчания, дождя, который лил так, что я не понял, где вода, а где её лицо. Не было двух лет тишины. Не было ничего.

Она стояла передо мной — чужая, красивая, спокойная. А я стоял и не мог выдавить ни слова.

— Привет, — выдавил я. — Я… нормально. Голос сел. Хриплый. Чужой.

— Ты выглядишь лучше, чем я думала, — сказала она. — Я боялась, что ты…

Она не договорила.

— Что я умер? — перебил я.

Она поморщилась. Её лицо дрогнуло.

— Не говори так.

— Почему? Это правда.

Она посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Боль? Жалость? Воспоминание?

— Я рада, что ты жив, Нейт, — сказала она.

— Я тоже, — ответил я.

Она опустила глаза. Помолчала. Потом подняла левую руку — поправила прядь волос, упавшую на лицо.

И я увидел кольцо.

Обручальное.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Я чувствовал, как всё плывёт. Как сердце останавливается. Как внутри всё взрывается. Я хотел спросить: «Как ты могла? Почему? Ты же любила меня? Ты же говорила, что я любовь всей твоей жизни?» Но я не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу.

— Я вышла замуж, — сказала она. Просто. Без пафоса. Как будто это было самое обычное дело в мире.

Я смотрел на кольцо. На золото. На камень. Он блестел на сером свете. Он врезался в мои глаза. Я смотрел на неё. Потом снова на кольцо. Потом на неё.

— Я вижу, — сказал я. Голос сел. Я едва слышал себя.

— А ты? — спросила она. — У тебя есть кто-то?

Я замер. Сказать правду? Нет. Не сейчас. Не ей. Я не мог дать ей эту правду. Она была слишком голой. Слишком болезненной.

— Нет, — сказал я. — Никого.

Она кивнула. Улыбнулась. Тонко. Грустно.

— Я была рада видеть тебя, — сказала она. — И мне жаль твоего отца.

Я усмехнулся. Горько. Я чувствовал, как улыбка кривит мои губы.

— Это ложь.

Она подняла на меня глаза. Серые. Светлые.

— Что именно?

— Всё, — сказал я. — Ты не рада меня видеть. И тебе не жаль его.

Она помолчала. Я слышал, как ветер шевелит её волосы. Как где-то кричит птица. Как вдалеке лопаты врезаются в землю.

Потом она сказала тихо, почти шёпотом:

— Я правда рада тебя видеть, Нейт. Даже при таких обстоятельствах.

Я смотрел на неё. На её серые глаза, которые не отводили взгляд. На её лицо, которое стало чужим за эти два года. И внутри меня что-то дрогнуло.

Спасибо, папа. Спасибо, что сдох. Что я встретил её снова.

Я не сказал этого вслух. Но мысль пришла сама. И я не отогнал её. Не смог. Она была слишком горькой. Слишком честной.

— Я тоже рад, — сказал я.

Тишина. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

— Мне пора, — сказала она.

— Да, — сказал я. — До скорого.

Она развернулась. Ушла.

Я смотрел ей вслед. Смотрел на её спину. На её волосы. На её чёрное платье. На её туфли, которые стучали по гравию. Она ушла. К нему. К своему мужу.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони. Я чувствовал боль.

Я хотел разбить кому-нибудь лицо. Врезать по стене. Закричать. Но я стоял. Молчал. Смотрел, как она исчезает среди могил. Среди серых камней. Среди сухой травы.

Она замужем. А я — я застрял там, два года назад, на этом чёртовом пирсе. И я не знал, как вернуться.

Я повернулся и пошёл к машине. Ноги дрожали. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне нужно было уехать. Куда-нибудь. Подальше от неё.

Но я знал — это не поможет. Она будет со мной всегда. Где бы я ни был.

Я сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на кладбище в зеркало заднего вида. Она уже исчезла.

Я нажал на газ.

И уехал.

Глава 17

Супермаркет

Прошла неделя с похорон. Та неделя. Встреча с ней.

Я шёл и катил большую продуктовую коляску. Колёса скрипели по плитке. Противный звук. Я слышал его, но не обращал внимания. Лили держала меня под руку и без конца что-то болтала. Её пальцы сжимали мой локоть. Тёплые. Она смеялась. Что-то рассказывала. Я слышал её голос, но не слова. Он был где-то далеко. Как радио, которое играет в соседней комнате.

Она болтала, а я слышал только шум в голове. Только её имя. Молли. Молли. Молли. Только те слова, которые она сказала на кладбище. «Я вышла замуж». «Я рада, что ты жив». «Я рада тебя видеть».

Эти слова врезались в мою голову. Они крутились снова и снова. Как заезженная пластинка. Я не мог их остановить. Я не мог думать ни о чём другом.

Вокруг гудел супермаркет. Холодный свет ламп. Они светили бело-голубым, резали глаза. Я чувствовал, как они давят на веки. Ровные ряды полок, на которых стояли одинаковые банки и коробки. Яркие этикетки. Рекламные слоганы. Всё это мелькало перед глазами. Пахло чистящим средством, выпечкой и чем-то ещё. Сладким. Я не мог понять, чем.

Где-то играла тихая музыка, которую никто не слушал. Женский голос пел о любви. О том, как трудно отпускать. Я сжал ручку коляски. Пальцы побелели.

Люди двигались мимо, не замечая друг друга. Как будто все были в своих маленьких пузырях. Я смотрел на них и чувствовал себя чужим. Они покупали продукты. Планировали ужины. Жили своей жизнью. А я был здесь. Но не здесь. Я был там. На кладбище. С ней.

Я был в своём пузыре. В своём аду.

Всю эту неделю я не мог забыть её серых больших глаз. Эту встречу, которая снова разрезала старые шрамы, начавшие было заживать. Они затянулись за два года. Стали бледными. Почти незаметными. А она пришла и разрезала их снова. Одним взглядом. Одним словом. И они снова кровоточили. Я чувствовал это внутри — ноющую, тупую боль, которая не проходила. Она была там, под рёбрами, как заноза, которую нельзя вытащить. Она вросла в плоть. Стала частью меня.

Я думал о ней каждую минуту. Когда просыпался, когда пил кофе, когда ехал на работу, когда ложился спать. Она была везде. В каждом звуке, в каждом запахе, в каждой случайной встрече на улице, когда я видел серые глаза. Я искал её. В каждой женщине. В каждом отражении в витрине. В каждом лице в толпе.

А самое страшное — я хотел повторить эту встречу снова. Я хотел снова увидеть её. Услышать её голос. Почувствовать её запах. Даже если она чужая. Даже если она замужем. Даже если это причиняет мне боль. Мне было всё равно. Я хотел снова стоять рядом с ней и смотреть в её глаза. Я хотел, чтобы она снова сказала моё имя. Я хотел снова почувствовать, как мир останавливается.

Я, как бы это ни звучало, был благодарен отцу за то, что он умер. За всю ту боль, что он мне причинил. За все те годы, когда я ненавидел его. За то, что он сдох и привёл её ко мне. Снова.

Лили что-то говорила. Я слышал её голос, но не слова. Она смеялась. Я улыбнулся — не потому что было смешно, а потому что надо было. Я чувствовал, как мои губы растягиваются в улыбку. Она была фальшивой. Пустой. Я надеялся, что она не заметит.

Она взяла с полки банку с соусом. Показала мне. Красная этикетка. Я даже не прочитал, что на ней написано. Я кивнул.

— Этот? — спросила она.

— Да, — сказал я.

Я даже не посмотрел, что она держит в руках. Мне было всё равно. Я смотрел сквозь неё. Сквозь полки. Сквозь стены. Сквозь этот чёртов супермаркет. Я видел только её.

Я думал о Молли. И о том, что Лили не знает. Она не знает, что я не могу забыть ту, другую. Она не знает, что я думаю о ней каждую минуту. Она не знает, что я чувствую себя мудаком по отношению к ней. Что я вру ей каждый день. Что я живу с ней, но думаю о другой. Что я целую её и представляю серые глаза.

Может, стоит признаться? Сказать ей правду? Что я не могу. Что я пытался. Что я не хочу делать ей больно, но я делаю ей больно каждый день, просто оставаясь. Что я не люблю её. Что я никогда не любил её. Что я использовал её, чтобы забыться. Чтобы не чувствовать пустоту.

Я посмотрел на Лили. Она улыбалась. Смотрела на меня с надеждой. Её глаза были голубыми. Ясными. Чистыми. Она ничего не знала. Она верила мне. Она любила меня. А я не мог сказать ей правду. Не сейчас. Я не готов. Может быть, никогда не буду готов.

Нет, не сейчас.

Я сжал ручку коляски. Пальцы побелели. Я чувствовал, как пластик давит на кожу.

И пошёл дальше. В голове крутилась одна мысль: я хочу увидеть Молли снова. Я должен увидеть её снова. Я не могу жить без неё. Я не могу дышать без неё. Я не могу существовать, зная, что она рядом, но не со мной.

Я знал — я не успокоюсь, пока не сделаю это.

Я должен увидеть её.

Хотя бы ещё раз.

Глава 18

Я не могу к тебе прикасаться

Сегодня, как ни странно, время пролетело быстро. Я сидел ещё в офисе, хотя за окном уже было темно. Решал вопросы с отчётами — этими чёртовыми бумажками, которые должен был сдать ещё пару дней назад. Я смотрел на них, но не видел. Цифры расплывались, строчки сливались в одно серое пятно. Буквы танцевали перед глазами. Я моргал, но они не становились чётче.

Офис отца. Теперь мой. Я до сих пор с трудом в это верил. Большое помещение на втором этаже старого здания в центре. Стены выкрашены в серый. По углам — фикусы в горшках, которые поливает Элис по средам. Моё новое проклятие. Я смотрел на портрет отца на стене и чувствовал, как его усмешка проникает под кожу. Он смотрел на меня сверху вниз. Ухмылялся. Знал, что я здесь. Знал, что я не уйду.