Остановись, Ива. Останься той красивой девочкой, за которой я подглядывала в барах и которой завидовала.
– Он сказал… Он говорил это и хихикал. Сказал: «Я думаю, у тебя очень милая сестра».
Не понимаю.
– Я подумала, что это шутка. Точнее, я знаю, что у меня милая сестра, все считают ее милой.
– О нет. – Я закрываю рот рукой, будто смотрю фильм ужасов.
– Он сказал: «Она мне нравится. В этом смысле. Вы мне одинаково нравитесь».
Какой ужас.
– Сколько вы встречались?
– Года… четыре. Дело не в цифре, нет.
Позже Ива расскажет мне о цифрах, расскажет, какое успокоение они ей всегда давали. Как становились ее точкой опоры. Маленький Принц был прав: взрослых волнуют только цифры.
Но только иногда цифры не волнуют. Они шокируют.
– На тот момент моей сестре было двенадцать.
Я выдавила из себя «твою мать» и закрыла рот рукой. Так я реагировала, когда смотрела видео, где болезненно и тупо падают люди. Я чуть не рассмеялась в тот момент, правда, едва-едва не рассмеялась. Потому что, когда я не знаю, как реагировать, я смеюсь.
– И я рассказываю это потому, что тогда решила, что это шутка. Ведь я никогда не понимаю, что именно является шуткой. Табуированные шутки о педофилии довольно модные у многих комиков…
Я ее не слушала. Потому что сама уже думала, как пошутить на эту тему. «Я настолько неудачница, что моему парню понравилась моя сестра, а у нее даже лобковые волосы не выросли…» Прекрати, Тома, это не смешно. Ну смешно же. Ты отвратительная, это трагедия, а не шутка, это…
И тогда я впервые задумалась: кто хуже: тот, кто делает ужасные вещи, или тот, кто пытается над этим посмеяться?
Ива не плакала. Не страдала. Она говорила, и я слушала вполуха. Откровенно говоря, остальное я помню плохо. Антидепрессанты и алкоголь сильно подрывают память. А может, эта история стала для меня настолько важной, что вытеснила все остальное.
Потому что идеальная-идеальная, красивая, уверенная, добрая, искренняя Ива, которая осталась на следующее утро, чтобы помочь мне отмыть все от чертовой муки и окурков, помогла найти квартиру и даже подкинула работу, – эта Ива в прошлом пережила ад. И этот ад ее не сломал, не превратил ее в меня. Этот ад сделал ее такой, что создавалось ощущение, что вся ее жизнь – сказка.
И, как выяснилось впоследствии, ее жизнь и правда была сказкой. Она жила в центре Москвы, в светлой квартире в минималистичном стиле, с высокими потолками, она гладила рубашки, ела овсянку, занималась йогой, писала свои эссе о юморе и улыбалась так, что замирало сердце. Она работала в компании, которая проводила курсы по саморазвитию, читала лекции, бегала на учебу, даже делала маникюр в салонах и куда чаще сидела с вином в ресторанах в окружении таких же красивых подружек, чем в рюмочных.
И если бы не история Ивы, я бы запросто оставила ее в лично выдуманной категории «люди-йогурты». Без токсинов, пребиотиков, жиров и ГМО. Светлые, мягкие, вкусные, полезные. Правильные. Люди-йогурты все из себя позитивные, всегда чистые белые кроссовки, свернутый коврик для йоги, пересказы лекций TED[11 - TED (аббревиатура от англ. technology, entertainment, design; технологии, развлечения, дизайн) – американский частный некоммерческий фонд, известный своими ежегодными конференциями.], постоянное саморазвитие. Люди-йогурты – я встречала их в метро, встречала их в кофейнях, где они почему-то всегда сидят со светлыми ноутбуками с горящим яблоком и пьют раф. Они никогда не приходят в такие места, как «Весло».
Я всегда посмеивалась над ними, потому что понимала: я никогда не смогу стать такой, как они, я слишком сломанная.
Но Ива ведь как-то смогла, и я надеялась, что она меня научит.
Давайте остановимся тут. Мы болтаем, мы обнимаемся, мы обмениваемся пьяными комплиментами, и это ужасное антиновоселье становится точкой, как мне тогда казалось, с которой начинается невероятная дружба.
Но, как я уже говорила, меня зовут Тома, и я коллекционер. Коллекционирую разочарование.
Не забыть после этой тусовки:
– выпить утром «Новакс»
– убрать муку
– историю Ивы
– Иву
– подписаться на нее в «Инстаграме», а не сталкерить каждый день
– шутку про «Овощное жарево»
– шутку про игру на кифаре
– собрать свои вещи
– надежду
Глава 2. Сырные наггетсы
Моя цель – забыть о боли.
Смеяться над болью, уменьшать боль, дразнить боль.
Все это – смех.
Джим Керри
– Мои родители постоянно ставили мне в пример старшую сестру. Мама постоянно ругалась: «Почему ты не можешь быть как Рита?» Вот только Рита умерла при родах. – Короткая проверенная шутка, бьет наповал. – И я говорю: «Мам, ну я ж не настолько плохая». Вот недавно мой однокурсник вылетел из института. Ну не совсем из института, из общаги. Буквально. – Короткая пауза, чтобы подогреть внимание, и совсем беспечное: – Выбросился из окна.
Первую секунду, даже меньше, смех пробивается будто из тяжелого и плотного комка совести, чтобы расцвести и раскрыться полным букетом. Именно так и происходит, когда дело касается того, что большинство называет «черным юмором».
Я же называю это единственно верным способом выживания.
– Так он еще учился на коммерции, по мне, так это деньги на ветер.
Вторая волна смеха, когда сознание уже уловило общую направленность шуток, когда все понимают, что именно их ждет, и смех звучит куда радостнее и свободнее. Я называю это «раскрепощающий смех». Смех под лозунгом «смотри, какая я мразь, и мне за это не стыдно». Мой любимый вид.
Только здесь можно забыть, насколько ты подонок, и посмеяться вдоволь, растворившись в гоготе других подонков. Никаких осуждающих взглядов, никакой ярмарки тщеславия. Здесь мораль забывается быстрее, чем сама хохма.
Да, я хотела бы задержаться на этом моменте, чтобы показать вам контраст. Начнем заново: после антиновоселья прошел год, стендап-клуб, но уже «Гагарин», набитый людьми, три огромные махины камер, кусочек тени режиссера, который покачивается на самом уголке сцены. Вы видите в основном одно и то же: публику, полный зал, грим, три слоя тонального крема, слышите пулеметную очередь хохота, отработанный, отскакивающий от зубов текст, мудрую, высчитанную паузу. Поэтому я и хочу начать с этого, а не с пустых дохлых баров, где раз в неделю проводят открытый микрофон, не с трясущихся рук, невыносимо неловкой тишины, не с меня, в конце концов, нервной, дерганой и неуверенной, с карими глазками, бегающими из стороны в сторону в попытке найти хоть одно радостное лицо.
– Я считаю, что в мире есть два великих изобретения: влажные салфетки и «инста-сториз». Господь, спасибо за «инста-сториз»! – восклицаю я, прижимая микрофон ближе ко рту, чтобы звучать громче, и чуть сгибаю колени. – Господь – сто процентов женщина, если решил придумать «инста-сториз». Я так и представляю: ее бросил какой-нибудь парень, с которым они провстречались, ну, от силы семь дней. И она такая: м-м-м, как же мне показать, что я счастлива, но чтобы ненавязчиво? Землю я создала, но вышло как-то хреново. Варить мыло? Тоже нет. О, точно! «Инстаграм»! – Смех, смех, смех. – И она снимает на видео темную комнату, где звучит громкая музыка, и ставит подпись «тусим». Я сама так делала, когда впервые рассталась с парнем. Боже, я прикладывала столько усилий, чтобы показать, насколько мне плевать на него. И мне, конечно, правда было абсолютно плевать. Настолько, что я поступила в магистратуру и защитила докторскую на тему «Смотри, как мне на тебя плевать, придурок. Аналитика».
Люди смеются по разным причинам, и Ива постоянно шлет куски из своей диссертации на эту тему, но, по мне, их можно свести к двум категориям: когда происходит что-то непредсказуемое и, наоборот, когда происходит что-то предсказуемое. Во втором случае смех выступает как радость узнавания. И я вижу пару лиц, чьи улыбки так и не смыкаются. Они знают: сейчас пойдет коронное – мой бывший.
– Не могу сказать, что мой бывший – бездушная тварь. Нет, он относился ко мне с душой. Я бы даже сказала, с душком.
Я даю им то, что они хотят. Даю им наихудшую версию их самих, даря успокоение, ведь они еще не венец человеческой отвратительности. Они хотят видеть меня глупой, мстительной, параноидальной, неспокойной. Такой, какими не могут видеть себя. В этом задача комика.