Интервью

Глава 4

Джекки

Стадион возвышался над равниной Инглвуда, как космический корабль, приземлившийся посреди выжженной солнцем земли. «SoFi Stadium» — храм современного спорта, слепящий стеклом и металлом. Когда такси подъехало к воротам, на мгновение задержала дыхание. Масштаб давил.

В Портленде я привыкла к камерным пространствам, к уютным кофейням, где все друг друга знают. Здесь же всё кричало о деньгах и амбициях. Даже воздух был другим — сухим, пропитанным выхлопными газами и едва уловимым запахом разогретого асфальта.

На входе меня встречает девушка с бейджиком пресс-службы. Дежурная улыбка, идеальная осанка. Без лишних вопросов она проводит меня через лабиринт коридоров, где стены были увешаны гигантскими постерами с лицами игроков. Джон Ортиз смотрел с каждого второго. На одном он был запечатлён в прыжке, на другом — с кубком в руках, на третьем — в строгом костюме, серьёзный и недосягаемый.

Мой взгляд скользил по этим изображениям, и где-то на краю сознания шевельнулось смутное, неоформленное чувство. Что-то в разрезе глаз. Что-то в линии челюсти, но впопыхах отмахиваюсь от него, это все нервы.

— Мистер Ортиз ждёт вас в комнате для прессы, — сказала сопровождающая, открывая дверь. — У вас сорок пять минут. Он просил передать, что рад возможности пообщаться с региональной прессой.

«Рад возможности». Мысленно закатываю глаза. Звучит так, будто он делает мне одолжение. Возможно, так и было, но это не делает меня пустым местом.

Комната для прессы оказалась небольшой, но светлой. Стены с шумоизоляционными панелями, два кресла друг напротив друга, журнальный столик с бутылками воды. Огромное окно выходило на тренировочное поле, где как раз заканчивали разминку игроки.

Поставив сумку на пол, достаю диктофон и блокнот. Пальцы слегка дрожат, но наверняка это лишь небольшое волнение перед важным интервью, которое отличается от привычных.

Дверь открылась. Он вошёл без стука стремительно, словно входить так везде. Высокий, широкоплечий. Белая футболка обтягивала грудь и плечи, спортивные штаны сидели низко на бёдрах. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё — то ли разогретой кожей, то ли адреналином.

Джон Ортиз улыбнулся — открыто, обаятельно, той самой улыбкой, которая украшала рекламные щиты по всему городу. И в этот момент мой мир рухнул. Сердце ударило в рёбра с такой силой, что я услышала этот удар в ушах. Глухой, тяжёлый, как молот по наковальне. Воздух застрял где-то в горле.

Пальцы, державшие диктофон, побелели, я боялась дышать. Смотрю на него — и вижу не звезду футбола, я вижу тот самый номер отеля три года назад. Вижу руки, что скользили по моему телу.

Глаза, что смотрели на меня глаза в темноте. Губы, что шептали ей на ухо что-то горячее, неразборчивое, отчего у меня подгибались колени. Это был он. Тот самый парень, из бара. Тот самый мужчина, который стал моим первый. Семь лет я прокручивала в голове нашу встречу. Семь лет кто он, где он, вспомнил ли он меня, если бы мы столкнулись снова.

Семь лет я надеялась — глупо, иррационально — что эта ночь значила для него хоть что-то. И вот он стоял передо мной, улыбается своей голливудской улыбкой и смотрит на меня так, как смотрят на незнакомого человека.

— Мисс Барнес, верно? — его голос был тем самым, низким, с лёгкой хрипотцой. Удивительно, что спустя столько лет я помню его настолько детально. — Рад познакомиться. Как долетели из Орегона?

Открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Он не узнал меня. Вообще. Совсем. Для него я была просто ещё одной журналисткой, очередным интервью в расписании, галочкой в списке дел. Он даже не задержал на мне взгляд дольше положенного.

Что-то внутри меня сжалось в тугой, колючий комок. Унижение поднялось откуда-то из живота, горячее, тошнотворное. Я вдруг ощутила себя голой посреди комнаты, полной людей. Только людей не было. Был только он — и я, которую он не помнил.

— Долетела отлично, — мой голос прозвучал глухо, но я заставляю себя улыбнуться. Профессионализм держать лицо. — Спасибо, что нашли время.

Джон усаживается в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Расслабленный, уверенный. Хозяин положения. Он даже не подозревал, что сидит напротив женщины, чьё тело когда-то видел абсолютно обнажённым. Смотрю на него и чувствую, как внутри закипает что-то тёмное, горячее, разрушительное. Включаю диктофон, мне нужно отвлечься.

— Расскажите о своём пути, — начинаю, и собственный голос кажется мне совершенно чужим. Деревянным. — Вы начинали в маленьких клубах. Наверное, непросто было пробиться?

Он отвечает что-то стандартное, отрепетированное. Про упорный труд, про веру в себя, про мать, которая всегда поддерживала. Слушаю вполуха, записывая вопросы на автомате, а сама вглядывалась в его лицо.

Вот шрам над левой бровью, родинка на шее, я его разглядывала заново, а он сидит и смотрит сквозь меня.

— Как вы справляетесь с возросшей популярностью? — спрашиваю следующий вопрос, и в голосе прорезается едва заметная сталь. — Многие говорят, что успех меняет людей. Не боитесь потерять связь с реальностью?

Джон слегка нахмурился. Вопрос был с подвохом, но он, видимо, не понял, с каким.

— Я остаюсь собой, — он пожимает плечами, и в этом движении было столько самодовольства, что мне захотелось швырнуть в него диктофоном. — Деньги и слава — это приятно, но главное — игра. Я всегда помню, откуда пришёл.

Задаю вопросы один за другим, и с каждым ответом моя злость начинает разрастаться. Он был слишком гладким. Слишком уверенным. Слишком звёздным. Я помню его совершенно простым, весёлым, обычным, он был настоящим. Этот — отполированным до блеска продуктом, упакованным в красивую обёртку и снабжённым инструкцией по применению.

— А вы всегда помните людей, с которыми вас сводит жизнь? — вдруг спрашиваю, и вопрос звучит резче, чем я планировала. — Или лица стираются, когда их становится слишком много?

Джон моргнул. Впервые за всё интервью он посмотрел на меня внимательно. По-настоящему. Его взгляд задерживается на моём лице — на долю секунды дольше, чем требовалось для вежливого общения. Замираю.Сердце пропустило удар. Ну же, вспомни.

— Я стараюсь запоминать важных людей, — ответил он наконец, и в голосе мелькает тень неуверенности. — Но призна́юсь, иногда лиц слишком много. В этом городе всё мелькает с бешеной скоростью. — не вспомнил, конечно, не вспомнил. Какая же я дура.

— Что ж, — выключаю диктофон резким движением. — Думаю, у меня достаточно материала. Спасибо за интервью, мистер Ортиз. — поднимаюсь так быстро, что сумка чуть не падает со столика. Джон тоже поднялся, явно сбитый с толку внезапным окончанием разговора.

— Это всё? — нахмурившись спрашивает он, — Мне показалось, у вас было больше вопросов.

— Достаточно, — отрезаю, не оборачиваясь. — Хорошего дня.

Выхожу, почти вылетела в коридор, чувствую, как горят щёки, как колотится сердце, как подступают к глазам злые, жгучие слёзы, но не позволяю им пролиться. Только не здесь, не сейчас.

В такси, по дороге в отель, смотрю в окно на проплывающие мимо пальмы, на бесконечные ряды машин, на чужой, равнодушный город. Лос-Анджелес сиял в лучах полуденного солнца, и этот блеск казался ей фальшивым. Мишурой, под которой скрывалась пустота.

Но даже здесь меня настигают мысли о нём. О том, как он улыбался мне, глядя сквозь меня. О том, как легко и непринуждённо он стёр меня из памяти. Я была для него лишь телом. Лишь эпизодом. Лишь одной ночью из многих.

И тогда в груди что-то переключилось. Унижение и боль начали кристаллизоваться во что-то твёрдое и холодное. В ярость. В чистую незамутнённую, обжигающую ярость.

Трясущимися руками достаю блокнот и ручку, желание написать было сильнее меня. Но это дрожь теперь не от волнения — от гнева, который искал выхода. Слова ложились на бумагу сами, острые, как лезвия, хлёсткие, как пощёчина. Не хочу писать хвалебную статью, это буду не я, я пишу правду — свою правду.

О выскочке, который забыл, откуда пришёл. О зазнавшемся мальчишке, который смотрит на людей свысока. Пусть подавится.

Уже сидя за столом, перед открытым ноутбуком, и перечитывала написанное. Статья получилась злой. Слишком злой. Редактор не пропустит такое, Маркус испугается, перестрахуется, но я не могу остановиться.

Перед глазами снова и снова вставала сцена в комнате для прессы. Его пустой, невидящий взгляд. Его вежливая, ничего не значащая улыбка. «Рад познакомиться».

Он сказал это так, будто мы действительно встретились впервые. И это было самым страшным. Не то, что он меня не вспомнил. А то, что он даже не заметил, что забыл. Для него она была никем. Ничем. Строчкой в списке, которую можно вычеркнуть и не вспоминать. Откидываюсь на спинку стула и закрыла глаза, я делаю всё правильно, а что будет после плевать.

Я никогда никому в не признавалась, тем более себе, но в ту ночь мне казалось, что я встретила того самого. Единственного. И проснувшись утром в пустой постели, с короткой запиской на подушке, почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Но даже тогда я его не возненавидела.

Я оправдала его: спешный вылет, дела, обстоятельства. И всё это время хранила воспоминание как драгоценность, как доказательство, что где-то есть человек, с которым мне было так хорошо. А теперь этот человек смотрел сквозь неё и говорил «рад познакомиться».

Открываю глаза, слёз не было. Была только решимость, холодная и острая, как скальпель. Удаляю набранный текст и начала писать заново, теперь это статья — не истерику. Нет. Я напишу тонкую, язвительную, уничтожающую рецензию на человека по имени Джон Ортиз. Такую, от которой он не сможет отмахнуться. Такую, которая заденет его за живое, высмею его напыщенность, его дежурные фразы, его позёрство.

Я выставлю его выскочкой, дорвавшимся до славы и забывшим, что он всего лишь человек. Допечатав последнее предложение, перечитываю текст и нажимаю «отправить» до того, как внутренний голос успел меня остановить. Письмо ушло в редакцию.

Глава 5

Джекки

Утро началось с телефонного звонка. Ещё лёжа в постели, глядя в потолок арендованного лофта, слышу, как трещит вибрация на телефоне, и прекрасно понимаю, этот настойчивый абонент. Я не спала почти всю ночь — ворочалась, прокручивая в голове вчерашнюю встречу, статью, его лицо. Его пустые глаза. Его «рад познакомиться».

Каждый раз, когда всплывала эта фраза в моей голове, внутри что-то сжималось в тугой болезненный узел. Унижение. Горечь. Ярость. Они смешались во мне в гремучую смесь, которая не давала дышать. Телефон завибрировал на тумбочке снова, перевернув, и с экрана высвечивается «Большой Босс».

Поднимаюсь с кровати, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Естественно, я понимаю, зачем он звонит. Статья уже вышла. Утренний выпуск «Портленд Трибьюн» был опубликован онлайн в шесть утра. Сейчас было восемь. Два часа. Два часа статья висела в сети, собирая просмотры, комментарии, репосты.

— Барнес, — голос Маркуса звучал странно, слишком ровно и спокойно. Так, он говорил, когда был в бешенстве, что даёт мне понять, моя статья наделала шуму за очень короткие сроки, можно считать личным рекордом. — Ты можешь мне объяснить, что это такое?

Закрываю глаза, пытаясь сохранять хладнокровие, груди разливается холод, не раскаяние — страх. Страх перед последствиями. Но под страхом, где-то глубоко, всё ещё тлел уголёк злого удовлетворения. Я сделала это.

— Я написала статью, Маркус, как вы и просили.

— Я просил человеческий портрет, — в его голосе прорезался металл. — А ты устроила публичную казнь. Ты назвала его «выскочкой, дорвавшимся до власти». Ты написала, что у него «пустые глаза человека, который забыл, откуда пришёл». Ты высмеяла его манеры, его речь, его... Жаклин, ты с ума сошла?

Каждое слово било наотмашь. Пока я слушала, внутри боролись два чувства. Одно — стыд. Я профессионал и не должна была позволять эмоциям брать верх. Но второе чувство было сильнее. Злость. Та самая, что копилась всё это время, и вот она нашла выход, взорвалась вчера в комнате для прессы, когда он посмотрел сквозь меня.

— Я написала правду, — медленно проговариваю, и голос прозвучит глухо, но твёрдо. — Он именно такой, каким я его описала. Выскочка. Позёр. Человек, который не видит никого, кроме себя.

— Джекки... — Маркус выдохнул, в его голосе слышалась усталость. — Я не знаю, что у тебя случилось. Но это не журналистика. Это сведение счётов. Ты понимаешь, что у них есть юристы? Что они могут подать в суд за клевету?

— Это не клевета.

— Это эмоциональная истерика, — отрезал он. — Статью нужно удалить, немедленно, и эта должна сделать ты как положено!

— Нет! — слово вырвалось раньше, чем я успела его остановить.

Сама удивляясь своей решимости, хотя знаю, что рискует карьерой. Маркус может просто уволить меня за неподчинение, и будет абсолютно прав, но мысль о том, чтобы стереть статью, отступить, сделать вид, что ничего не было, — эта мысль была невыносима. Это было бы ещё одним поражением. Ещё одним унижением.

— Джекки, — голос Маркуса стал жёстче. — Я даю тебе час. Либо ты сама удаляешь статью и пишешь опровержение, либо это сделаю я. И тогда нам придётся серьёзно поговорить о твоём будущем в газете.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа, я же осталась сидеть в тишине. В лофте было светло — лос-анджелесское солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые узоры. Где-то далеко гудели машины на хайвее. Город жил своей жизнью, равнодушный моей личной драме. Подхожу к ноутбуку и открываю статью, заголовок гласил: «Джон Ортиз: цена успеха, или портрет звезды в пустой раме».

Перечитываю текст, вдумчиво, стараясь вдуматься в каждое слово. Да, это было жёстко, и безусловно, личное, но каждое слово, правда. На мгновение в моей душе шевельнулось сомнение, а что если? Прошло семь лет, я окончила колледж, сменила причёску. Наша встреча была в другом городе, в другом контексте. Может быть, я несправедлива к нему?

Но тут же память услужливо подбросила его вчерашний взгляд. Пустой, скользящий. Взгляд человека, который смотрит на незнакомку. Для него я была ещё одна журналистка, которую можно очаровать дежурной улыбкой и забыть через минуту после выхода из комнаты. Злость вернулась. Горячая, обжигающая, она заполнила грудь и вытеснила все сомнения.

Нет, я не буду удалять статью, пусть подавятся, и в суд подают, мне плевать. Всё это время я вспоминала ту ночь как что-то волшебное, таинственное, момент подлинной близости. А для него это был просто секс на одну ночь. Одна из многих. Ничего не значащий эпизод. Вот что ранило по-настоящему. Не он, я сама, а конкретнее моя собственная наивность.

В кофейне на углу Сансет и Вайн, уставившись в одну точку перед собой, пытаюсь понять, что делать дальше. Признать свой провал так не хочется, вернуться домой, к родителям со шлейфом скандала подобно пытке. Ощущался над моей головой дамоклов меч. Передо мной остывал американо, нетронутый.

Я нарушила первое правило журналистики: не делать историю о себе. А я сделала, вложила в эту статью всю свою боль, всю свою обиду, всё своё разочарование. И теперь эта статья висела в интернете, как кричащее свидетельство моём непрофессионализме, хотя, может, кому-то я помогла.

Возможно, Джон ни только со мной обошёлся так, и сейчас где-то сидит девушка и мысленно тычет ему факом, радуясь о том, что совершенно неизвестной журналистки посчастливилось приоткрыть настоящее лицо всеобщего любимца. Да, я сделала правильно, пусть и нарушила несколько правил кодекса журналистики.

Допив холодный кофе, поморщилась от горечи и встала, нужно было проветриться. Пройтись по этому чужому городу, подышать его воздухом, попытаться забыть хотя бы на час о том, что натворила. А завтра я обязательно, что-нибудь придумаю.

__________________________

Джон Ортиз

Я сидел в раздевалке после утренней тренировки, когда дверь распахнулась, и вошёл Энди — мой агент, немолодой уже мужчина с вечно озабоченным лицом и седыми висками. В руке он держал планшет, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Ты это видел? — спрашивает он, протягивая планшет. Взял устройство, всё ещё тяжело дыша после тренировки, пытаюсь сфокусироваться на тексте.

Пот стекает по вискам, мышцы приятно ноют, я был в том состоянии удовлетворённой усталости, когда мир кажется простым и понятным. А после я вникаю в гребённый текст. Заголовок гласил — «Джон Ортиз: цена успеха, или портрет звезды в пустой раме». Что эта за херня?

Продолжаю читать, и с каждой строчкой мои брови поднимаются все выше. Это была не статья, это был расстрел. В её статье меня выставляют напыщенным дураком, пустышкой, человеком без содержания. «Выскочка, дорвавшийся до власти». «Зазнавшийся мальчишка, который забыл, откуда пришёл». «Пустые глаза». «Дежурные фразы». «Позёрство, прикрытое голливудской улыбкой». Дочитав до конца, поднимаю глаза на агента.

— Кто это написал?

— Журналистка из Орегона. Та самая, с которой ты вчера встречался. Жаклин Барнес. Кто бы мог подумать, бедноватая редакция, звезд с небо не хватают, а так хлестко, даже жестко я бы сказал! — деловито произносит Энди, чем выбешивает меня мгновенно.

Нахмурившись, пытаясь вспомнить, как именно вчера проходило интервью. Девушка с каштановыми волосами, красивая, кстати. Деловой костюм песочного цвета, яркие голубые глаза. Она задавала странные вопросы, но я не придал этому значения, решил, что у неё такой стиль.

Теперь понятно, что это было не интервью. Это был допрос. Нет — охота. Она пришла не для того, чтобы написать обо мне, она пришла, чтобы уничтожить меня. Но почему? Что я ей сделал? Я видел её впервые в жизни. Может желание заявить о себе, чаще журналисты ничем не брезгуют.

— Я не понимаю, — отложив планшет, тру переносицу. — Интервью прошло нормально. Она была немного резкой, но в целом... Я думал, мы нормально поговорили.

— Нормально? — Энди горько усмехнулся. — После такого «нормального» разговора тебя смешают с дерьмом все спортивные паблики. Эта статья уже разлетелась по сети. Комментаторы пишут, что ты зазвездился. А, что нужно стаду, да вот что! Кусок мясо растерзают, не моргнут, и никто разбираться не будет, сколько ты там жертвуешь, сколько просиживаешь в конферанс -залах для открытия новых клубов, хер вам, а не честный разбор. Спонсоры нервничают. Эрин в бешенстве!

При упоминании Эрин неосознанно морщусь. Вот уж кто точно не оставит это без внимания. Она будет пилить меня, обвинять, требовать объяснений. Как будто я сам понимал, что произошло.

— Я хочу с ней поговорить, — говорю вставая.

— С Эрин?

— С журналисткой. С этой, как её там, Барнес. Я хочу понять, в чём дело. - Энди качает головой.

— Не советую. Она явно настроена против тебя. Любой твой контакт с ней сейчас может быть использован против тебя же. Пусть юристы разбираются.

Но я уже не слушал его. Взял телефон, ищу на почте контакты пресс-службы, которые ему присылали перед интервью. Там был номер журналистки, точно был. Правда не знаю, зачем это нужно. Профессиональная гордость? Обида? Или что-то ещё — смутное чувство, которое не мог себе объяснить? Я будто бы помнил её глаза.

Вчера во время интервью, она смотрела на меня с каким-то странным выражением. Не просто с неприязнью — с болью. Как будто я сделал ей что-то плохое, что-то личное. Но видел её впервые. Или нет?

Нет, точно никогда не встречал эту женщину раньше. У меня достаточно хорошая память на лица, и её я запомнил бы. Нажимаю кнопку вызова. Гудки. Один. Второй. Третий. Она не отвечает. Сбросив звонок, несколько секунд, смотрю на экран. Внутри борется раздражение и любопытство.

Раздражение — потому что какая-то провинциальная журналистка посмела так со мной обойтись. Любопытство — потому что за этим явно стояло что-то большее, чем профессиональная недобросовестность. Я не понимал, что именно, но собирался выяснить.

Глава 6

Джекки

— Зайди в редакцию, — голос Маркуса звучит устало, без прежнего металла. — Нам нужно поговорить лично.

— Я в Лос-Анджелесе, — напомнила она, стоя у окна в одном полотенце, — после душа — Могу зайти в офис, когда вернусь.

— Возвращайся сегодня. Или завтра. Чем раньше, тем лучше. - В его голосе было что-то ещё, кроме усталости. Что-то похожее на тревогу, всё это не просто так.

Вылетаю в Портленд вечерним рейсом. Лос-Анджелес провожает меня алым закатом, окрасившим океан в цвета расплавленного золота и меди. Пальмы на фоне пылающего неба казались чёрными силуэтами, театральными декорациями к финалу пьесы. Рассматриваю в иллюминатор, но красоты не замечаю.

Внутри было пусто и холодно, как в доме, из которого уехали хозяева, но я пытаюсь настроить себя на рабочий лад.

На следующее утро стою в кабинете у Маркуса. Тот сидел за столом, и вид у него был не просто уставший — измученный. Под глазами залегли тени, рубашка помята, как будто он спал прямо в офисе.

— Садись, — он кивнул на стул. — Разговор будет недолгим, аккуратно усаживаюсь напротив, внутри почему-то всё сжалось, я ощущаю разговор не из приятных, и по сути, сама всё устроила. — Я не могу тебя уволить, — начал он без предисловий. — Ты хороший журналист. Одна из лучших, что у меня были. И я знаю: то, что ты написала, — это не твой уровень. Это что-то личное. Я не знаю, что между вами произошло, и, честно говоря, не хочу знать. Но оставить тебя в редакции я сейчас не могу.

Молчу, но я ожидала этого, но слышать всё равно было больно.

— Мне позвонили вчера вечером, — Маркус потёр переносицу. — Не из агентства Ортиз, с телеканала. Продюсер Эрин Нильсон, знаешь такую?

Кивнула. Эта девушка Джона. Я видела её фото вчера, когда листала его профиль. Красивая, холодная, властная.

— Она подключила свои связи, — продолжал Маркус. — У неё рычаги, о которых я даже не подозревал. Мне намекнули, что, если мы не примем меры в отношении тебя, у «Трибьюн» могут возникнуть серьёзные проблемы. Рекламодатели уйдут. Партнёры разорвут контракты. Редакцию могут просто закрыть.

Поднимаю на него глаза, в груди разлился холод.

— Она не может этого сделать, это же просто статья!

— Статья, которую напечатала газета, — он горько усмехнулся. — Ты думаешь, законы защищают маленькие издания от больших денег? Думаешь, кто-то встанет на нашу сторону, если канал Нильсон объявит нам войну? Мы пыль под их ногами. — он замолчал, и тишина в кабинете стала невыносимой. — Я даю тебе отпуск, — сказал он наконец. — На месяц. С сохранением зарплаты — это максимум, что я могу сделать. Уезжай куда-нибудь, развейся. Приведи мысли в порядок. А через месяц... посмотрим. Может, всё уляжется, может, они забудут. А может, и нет.