Интервью
— Я понимаю. — проговариваю, сглатывая ком в горле.
- Я не хочу тебя терять, — добавил Маркус, и в его голосе впервые прозвучало тепло. — Ты талантливая. У тебя нюх на истории и слог, которому позавидуют столичные журналисты. Но сейчас ты мишень. И пока ты здесь, мы всё — мишень. Пойми меня правильно.
— Я понимаю, — повторила. — Спасибо, что не уволили сразу.
— Иди. И Джекки... Береги себя, — махнув рукой, грустно улыбнулся.
Выхожу из редакции с тяжёлым сердцем, а Портленд встречает меня под стать настроению, привычной моросью — мелкий дождь висел в воздухе, оседал на лице, на волосах, на ресницах. Пихты Дугласа, мокрые и тёмные, тянулись к серому небу. Всё было, как всегда. И всё изменилось.
Стою на тротуаре, сжимая в руке сумочку, и не знаю, куда идти. Домой? К родителям? Они поддержат, конечно. Мама обнимет, папа скажет что-нибудь ободряющее. Но мысль о том, чтобы сидеть в их уютной гостиной и делать вид, что всё в порядке, была невыносима. Достаю телефон и набрала Мишель.
— Мишель, привет. У меня проблемы, я не знаю, что делать...
Мишель приехала через час. Врывается в квартиру и обнимает меня порога.
— Рассказывай, всё, с самого начала.
И я рассказываю. О Лос-Анджелесе семилетней давности. О той ночи. О записке на подушке. О том, как я всё это время хранила это воспоминание. О том, как он вошёл в комнату для прессы — красивый, уверенный, чужой — и посмотрел сквозь меня. О статье. Об угрозах Эрин. Об отпуске. Мишель слушала молча, она не перебивала, не ахала, не закатывала глаза. Просто слушала, сжимая мою ладонь.
— Ну и дура же ты, — говорит она наконец. Но это с такой любовью, что я едва не расплакалась. — Надо было сразу сказать ему. В лицо. «Ты меня не помнишь? А я тебя помню. Очень хорошо помню». И посмотреть, чтобы он ответил.
— Я не смогла, — шепчу — Я просто... застыла. Он смотрел на меня, как на пустое место. И я почувствовала себя такой ничтожной, такой невидимой... Я не могла говорить. Я могла только злиться.
— И написала статью.
— И написала статью.
— Что теперь? — вздыхает Мишель.
— Не знаю. Шеф дал мне отпуск на месяц. Я могу остаться здесь, в Портленде. Могу уехать куда-нибудь.
— Поехали в Лос-Анджелес, — неожиданно предлагает Мишель, поднимаю удивлённые глаза на неё.
— Ты с ума сошла?
— А что? — Мишель пожала плечами. — Ты всё равно в отпуске. У тебя там арендована квартира. Город огромный, ты с ним не столкнёшься, если не захочешь. А если столкнёшься — может, это судьба. Может, тебе нужно не бежать, а разобраться с этим.
— Я не хочу с ним сталкиваться. Я вообще больше не хочу его видеть. — качаю головой, в голове появляются картинки, где мы случайно сталкиваемся с ним.
— Тогда просто отдохни. Погрейся на солнце, сходи на пляж. Лос-Анджелес — это не только он.
— А твоя работа?
— Возьму пару дней за свой счёт, — Мишель улыбнулась. — Ради сестры я готова на всё. Даже на Лос-Анджелес, хотя я его терпеть не могу.
Через два дня мы сидим в самолёте до Лос-Анджелеса, через три квартира встречает нас тишиной и пылью. За те два дня, что меня не было, здесь ничего не изменилось — тот же вид на даунтаун, те же белые стены, та же пустота. Но теперь я была не одна.
— Ну и дыра, — констатирует Мишель оглядываясь. — Ладно, сделаем конфетку. Поехали в магазин.
Мы провели день, гуляя по городу. Мишель таскала меня из одного места в другое: сначала в Гриффит-парк, где мы бродили по тропинкам среди сухих трав и кипарисов, глядя на знаменитую обсерваторию и город внизу. Солнце палило нещадно, воздух был горячим и густым, пахло эвкалиптом и нагретой землёй.
Я продолжала молчаливо наблюдать за происходящим, но Мишель не давала мне уйти в себя: она трещала без умолку, показывала на смешных бегунов в парке, комментировала наряды прохожих, смеялась над собственными шутками. И понемногу я начала оттаивать.
Потом мы поехали на Эббот-Кинни, модную улицу в Венис-Бич, и зашли в магазин товаров для дома. Мишель выбирала яркие подушки, свечи с запахом цитрусов, керамические кружки с дурацкими надписями. Перебирая машинально безделушки — рамки для фото, маленькие кактусы в горшочках, гирлянды из лампочек, ловила себя на мысли, что помогает. Отвлекаться получается, и тревога начинает растворяться.
— Купи вот это, — Мишель сунула мне в руки плед цвета морской волны. — Будет тебе напоминать о доме, и о том, что ты не одна.
— Это глупо, у меня куча всего, что напоминает о доме, но чёрт возьми, это мило!
— Я встретила парня, — вдруг говорить она, и её глаза засияли. — Потрясающего. Его зовут Марко. Он архитектор. Мы познакомились на объекте — представляешь, он проектирует то здание, которое мы сейчас строим. Высокий, умный, смешной. И у него такие руки...
— Руки? — переспрашиваю. Впервые Мишель решила мне рассказать, что-то связанное с её любовными взаимоотношениями, и это удивительно странно и приятно.
— Такие... — Мишель мечтательно закатила глаза. — Сильные. Красивые. Я как увидела их, так и пропала.
— Я рада за тебя, Миш. Правда рада. — рассмеявшись тянусь к сестре и касаюсь её руки, Мишель заслужила это безусловно. И я действительно была рада. Но под этой радостью где-то глубоко запульсировала пустота.
Мишель светилась изнутри, рассказывая о Марко, а я вдруг остро ощутила, как давно сама не испытывала ничего подобного. Как давно никто не смотрел так, как Мишель смотрела, говоря о своём архитекторе.
И единственный, с кем я мимолётно чувствовала это — тогда, в баре Санта-Моники. Отогнав утопическую мысль, заставляю себя улыбнуться.
- Итак, начнём преображения! — хлопнув по коленкам, встаёт Мишель и хватает подсвечник в форме спаржи.
Весь вечер мы тратим на обустройство моего нового убежища на ближайшее время. Плед на диване, свечи на подоконнике, гирлянда над кроватью. Маленький кактус на журнальном столике смотрелся трогательно и нелепо среди минималистского интерьера. Мне всё нравилось, и вмиг квартира перестала быть чужой, она становится моей.
Мишель улетела на следующее утро. Мы обнялись на прощание у входа в аэропорт LAX. Через десять минут, как мы попрощались, я получаю от неё смс.
«Если что, звони. В любое время. И не смей сидеть в четырёх стенах. Гуляй, ходи на пляж, знакомься с людьми. Ты молодая, красивая, умная. Не позволяй какому-то футболисту с дырявой памятью испортить тебе жизнь. Люблю тебя!»
Весь день я держалась — ради Мишель, ради того, чтобы не показать, как мне плохо. Но теперь, когда сестра уехала, можно было не притворяться. Плюхнувшись на диван, укутываюсь в новый плед и открываю ноутбук. Пальцы сами набрали в поиске: «Джон Ортиз».
Его профиль в соцсетях был публичным. Десятки фотографий. Вот он на тренировке — сосредоточенный, потный, в форме, обтягивающей плечи. Вот на благотворительном вечере — в смокинге, с бокалом шампанского, и рядом она Эрин. Красивая, холодная, идеальная. Они смотрятся вместе как картинка из глянцевого журнала. Как идеальная пара, созданная для рекламных контрактов.
Затаив дыхание, листаю дальше. Вот он с матерью — редкое фото, где его улыбка настоящая, не голливудская. Вот с мячом на поле, в прыжке, за секунду до гола. Вот в детстве — худой мальчишка с серьёзными глазами и старым мячом в руках.
За окнами сиял ночной Лос-Анджелес — миллионы огней, бесконечные ленты хайвеев, далёкий гул океана. Город жил своей жизнью, огромный, равнодушный, чужой. Я была в нём одна. Без работы, без планов, без понимания, что делать дальше. Откинувшись на подушки, закрываю глаза.
Перед мысленным взором снова всплыло его лицо. То, вчерашнее — холодное, вежливое, невидящее. «Рад познакомиться». И то, из прошлого — горячее, живое, настоящее. «Почему ты меня не вспомнил? — шепчу в пустоту. — Почему я для тебя — никто?»
Ответа не было. Только тишина. Только огни чужого города за окном. Только пустота внутри, которую я не знала, чем заполнить.
Глава 7
Джон
Отложив телефон на стол, смотрю в окно. Она снова не ответила, третий звонок за два дня — и снова гудки, уходящие в пустоту. Если честно, я не привык к такому, мне всегда перезванивали, отвечали, мне не смели игнорировать звонки. Тем более какие-то провинциальные журналистки, которые должны были бы трястись от одной мысли, что я вообще обратил на них внимание.
Но Жаклин Барнес не тряслась. Она написала статью, которая разнесла меня в пух и прах, и теперь просто не брала трубку. Как будто я был никем. Словно это она была звездой, а я — навязчивым поклонником. Это пиздец бесило, и одновременно — интриговало.
Сегодня у меня долгожданный выходной от тренировок и рабочих встреч, Эрин укатила в Мадрид, и вот я сижу в своём особняке, предоставленный сам себе. В памяти всплывает то самое интервью.
Войдя в комнату для прессы, я был уверен, что ждёт очередная восторженная журналистка, которая будет краснеть, запинаться и задавать дежурные вопросы. Таких были десятки, я привык к ним, научился отвечать на автомате, почти не вкладываясь. Но Жаклин оказалась другой. Обычно лица журналистов стирались из памяти через пять минут после интервью.
Но её — нет. Каштановые волосы, небрежно собранные в пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Глаза — словно глубокие озёра, какие-то сложные, затягивающие в глубины. Они смотрели на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Не просто с неприязнью — с болью. С упрёком. Как будто я был ей что-то должен. Что он ей сделал? Когда? Где они могли встречаться раньше? Перебираю в уме все возможные варианты: вечеринки, презентации, клубы.
Пусто. Я точно никогда не видел эту женщину до вчерашнего дня. Но тогда, почему она смотрела на меня так? И почему её статья была написана с такой яростью, с такой личной, почти интимной обидой? «Выскочка, дорвавшийся до власти». «Пустые глаза человека, который забыл, откуда пришёл». «Зазнавшийся мальчишка, который не видит никого, кроме себя».
Каждое слово било в цель. Не в профессиональную репутацию — гораздо глубже. В то, что я сам иногда чувствовал, но боялся признать. Она каким-то образом заглянула в меня и увидела, что прятал даже от самого себя. И это пугало. Телефонная трель прерывает мои размышления. Эрин.
— Ты не отвечаешь на мои сообщения, — сговорит она, и её голос звучит ровно. Слишком ровно. Так звучит лёд перед тем, как треснуть. — Я отправила тебе четыре. За два часа.
— Я был занят.
— Чем? — продолжает она. — Тем, что названивал журналистке, которая вылила на тебя ведро дерьма? Не думай, что я не знаю.
— Ты следишь за моими звонками? — задаю вопрос, но меня совершенно не удивляет то, что она действительно знает обо мне слишком много.
— Я слежу за твоей репутацией, — отрезала она. — И за своей. Ты, кажется, не понимаешь серьёзности ситуации. Эта девчонка написала о тебе гадость, которая разлетелась по всем спортивным пабликам. А ты звонишь ей, как влюблённый мальчишка. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Я хочу понять, в чём дело, — спокойно проговариваю, даже выясняя с ней отношения меня, не злит абсолютно ничего. — Она пришла на интервью и устроила допрос. Она задавала вопросы, которые не имели отношения к футболу. Она смотрела на меня так, будто я сделал ей что-то плохое. А потом написала статью, в которой выставила меня чудовищем. Я имею право знать, почему?
— Ты знаешь её? — вдруг спрашивает Эрин. — Лично?
— Нет.
— Уверен?
— Я бы запомнил. - Эрин усмехнулась. В её усмешке было что-то снисходительное, почти презрительное.
— Мужчины, — сказала она тихо. — Вы никогда ничего не помните. А женщины — помнят всё.
— Ты думаешь, у нас что-то было?
— Я ничего не думаю. Я действую.
— Что ты задумала? — спрашиваю, поднимаясь с дивана, а вот сейчас в душе зародилась тревожность, зная Эрин, я могу представить, что после её действий от девчонки не останется и мокрого места. И мне этого не хотелось бы.
— Я связалась с редакцией. Их главный отправил её в отпуск. Статью удалили. Но она всё ещё в Лос-Анджелесе, — у Эрин в голосе не слышится никаких эмоций.
— Откуда ты знаешь?
— У меня свои источники. А теперь послушай меня, Джон. Очень внимательно. Ты не будешь с ней связываться. Ты не будешь ей звонить. Ты не будешь пытаться с ней встретиться. Ты забудешь о её существовании. Эту проблему решу я. Твоя задача — тренироваться, забивать голы и улыбаться на камеру. Понял?
- Может тебе завести собаку? — усмехнувшись, пинаю подушку, но Эрин не реагирует на мою колкость.
— Кстати, в четверг у нас совместное интервью для «Sports Illustrated». Будь готов. И надень тот синий костюм, который я выбрала. Он тебе идёт.
Без прощаний она отключается, оставляя меня один на один с мыслями. В воздухе я словно ощущаю запах её духов — резкий, пряный, обволакивающий. Я ненавидел этот запах и много раз ей об этом говорил, но Эрин словно плевать на мои просьбы. Вот, сейчас я чувствую злость и желание, что-нибудь разбить. Мне нужно, что-то сделать.
Решение пришло не сразу. Я постоял ещё несколько минут, глядя в окно на бассейн, на пальмы, на город внизу. Потом взял телефон и набрал номер агента.
— Энди. Найди мне адрес Жаклин.
— Джон, Эрин сказала...
— Мне плевать, что сказала Эрин. Найди адрес. Сейчас!
- Но Джон, ты же понимаешь, как это будет выглядеть? — голос у него напуган, трусятся за своё место, гадёныш. Я догадываюсь, что именно Энди та крыса, которая сливает всю информацию Эрин, но с ним я разберусь чуть позже.
Час спустя я сижу в машине, прокладывая маршрут в даунтаун. Лос-Анджелес проплывал за окнами — бульвары, пальмы, бесконечные ряды машин. С появлением денег и кучи обязанностей я редко сам садился за руль, предпочитая брать водителя, но сегодня мне захотелось самому ощутить контроль.
Хотелось самому решать, куда ехать и зачем. Я думал о Жаклин Барнес. Точнее, пытался о ней думать. Пытался вспомнить, где мог её видеть раньше. Перебирал в памяти лица, события, города. Лос-Анджелес, Майами, Нью-Йорк, Лондон. Десятки перелётов, сотни встреч, тысячи лиц. Она не была похожа на девушек, с которыми он обычно проводил время. Те были яркими, кричащими, привлекающими внимание.
А Жаклин... В ней была какая-то естественность. Простота, граничащая с вызовом. Она не пыталась понравиться мне, не кокетничала, не краснела. Она смотрела на меня в упор и задавала вопросы, которые задевали за живое. И ещё она была красивой. Это я отметил это против воли. Не броской, глянцевой красотой — другой. Живой. Её лицо менялось каждую секунду, отражая эмоции, как поверхность воды.
В её глазах можно было утонуть, если смотреть слишком долго. Тряхнул головой, стараясь выбросить эти мысли из восполненного воображения, я не должен о ней думать в таком контексте, это очень опасно. К тому же эта женщина оскорбила меня публично, высмеяла. Попыталась растоптать мою репутацию. А я как идиот сижу и думает о том, какие у неё красивые глаза.
___________________________________________
Джекки
Я не ожидала услышать дверной звонок, решив, что эта уже приехала доставка, открываю дверь, держа в руках коробку с журналами, которую собиралась расставить возле письменного стола и замираю. На пороге стоит Джон Ортиз собственной персоной. Без предупреждения.
Высокий, широкоплечий, в белой футболке и джинсах, он выглядел иначе, чем на интервью, менее официально и более опасно. Солнечный свет падал на его лицо, и я вдруг снова увидела того парня из бара — в тенях под скулами, в том, как он слегка наклонил голову, разглядывая меня. Сердце предательски ёкнуло.
— Мисс Барнес, — проговаривает он. Голос ровный, но в глазах читается напряжение. — Нам нужно поговорить.
Хочу захлопнуть дверь, по крайней мере, я должна так сделать, но вместо этого отступаю на шаг и пропустила его внутрь. Почему? Сама не знаю. Может быть, потому что Мишель сказала: «Не беги», а может быть, потому что в глубине души я всё ещё хотела его увидеть. Хотела, чтобы он посмотрел на неё — и, наконец, увидел.
Джон заходит в квартиру и оглядывается. Плед на диване, свечи на подоконнике, кактус на столике. Всё, как я вчера оставила.
— Чем обязана? — спрашиваю, скрестив руки на груди. Голос звучал холодно, но внутри всё дрожит.
— Вы написали статью, — говорит Джон, поворачиваясь к ней. — И я хочу знать, почему?
— Я журналист. Это моя работа. — чеканю, — Странный вопрос...
— Это не работа, — он делает шаг ко мне, — Это словно личное. Я читал ваш текст, мисс Барнес, вы писали не о футболисте, вы писали о человеке, которого ненавидите. И я хочу знать, что я вам сделал?
Мы стоим друг напротив друга, между ними не больше метра. Я чувствую запах его парфюма — тот самый, что витал в конференц-зале. Вижу, как пульсирует жилка на его шее, и внутри меня борются два желания: ударить его и поцеловать.
— Что вы мне сделали? — усмехнувшись, я стараюсь выглядит самой обычной, — Абсолютно ничего.
Джон нахмурился.
— Мы встречались раньше? — спрашивает Джон, нахмурившись, будто пытается нащупать в голове ту самую ниточку воспоминания, но ничего не выходит.
Я пользуюсь это этой заминкой, рассматриваю его лицо — красивое, самоуверенное, озадаченное. Его глаза — синие, глубокие, пытающиеся вспомнить то, чего в них никогда не было. И вдруг поняла: нет, я не хочу ему говорит. Если он не вспомнил сам — мои признания ничего не изменит. Только унизит ещё больше.
— Нет, — говорю, и голос прозвучал глухо. — Мы не встречались. Но я встречала таких, как вы. Десятки. Красивые, успешные, пустые внутри. Вы смотрите на людей и не видите их. Они для вас — мебель. Декорации. Вы не помните ни лиц, ни имён, ни того, что делали вчера. Вы живете в мире, где существуете только вы, а остальные — пыль под ногами. Вот о чём моя статья, мистер Ортиз. Не о вас лично. Обо всех вас.
Джон внимательно слушает, и что-то в его лице меняется. Удивление сменилось раздражением, раздражение — чем-то ещё. Чем-то похожим на боль.
— Вы меня совсем не знаете, — говорит он тихо. — А судите так, будто знаете всю жизнь.
— Я знаю достаточно, — отрезала. Вот сейчас именно тот момент, чтобы расставить всё по местам. Сейчас я ему нагрублю, и он отстанет с расспросами, и мы никогда больше не увидимся. — А теперь, если вы закончили, дверь за вашей спиной. — но Джон не двигается с места.
— Почему ты не ответила на мои звонки? — его «Ты» резануло слух, но стараюсь не фокусироваться на деталях, — мне нужно заканчивать этот спектакль.
— Потому что я не отвечаю на незнакомые номера, да и почему я должна оправдываться?
— Тогда почему ты сейчас со мной говорите? — вопрос застаёт меня врасплох. Открываю рот, чтобы ответить, и не нахожу слов. Потому что действительно — почему? Почему я впустила его? Почему стою здесь, в метре от него, и чувствует, как земля уходит из-под ног? Джон делает ещё шаг. Теперь между нами было совсем мало пространства.
— Я не знаю тебя, либо я не помню, — говорит он медленно, глядя прямо в глаза. — Но что-то во мне... цепляется. Что-то в тебе. Я не знаю, что, но я хочу узнать.
В квартире становится очень тихо. За окнами гудит город, но этот гул кажется таким далёким, как шум прибоя. Стою, замерев, и ощущаю, как его взгляд прожигает меня насквозь.
— Уходите, — шёпотом произношу, но Джон медлит. После кивает — медленно, как будто соглашаясь с чем-то, чего я не говорила.
— Я уйду. Но это не конец разговора, Жаклин!
- Джекки... — вырывается на автомате. С детства привыкла к сокращённому имени, и сейчас, когда Джон назвал меня Жаклин, я по инерции его поправляю.
- Учту. До свидание Джекки!— быстро соглашается он, чуть приподняв уголки рта, после поворачивается и выходит из моей квартиры. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Остаюсь стоять посреди комнаты, сердце колотилось так громко, что я слышала его в ушах. Поднесла руку к губам — пальцы дрожали. До сих пор не верю, что он был здесь. Он смотрел на меня и сказал: «Что-то во мне цепляется».
Глава 8
Джекки
Стою посреди комнаты ещё несколько минут. Тишина давит на уши, а в воздухе ещё витает его запах — дорогой парфюм, разогретая солнцем кожа, что-то неуловимо мужское, отчего у меня до сих пор дрожали колени. Зажмурившись и глубоко вздохнув, пытаясь выкинуть его из головы. Не получалось.
Он был там, застрял где-то под рёбрами, как осколок, который нельзя достать. Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Даунтаун жил своей жизнью: машины, пешеходы, светофоры, бесконечный поток. Где-то там, в этом же городе, сейчас ехал Джон Ортиз.
— Соберись, — шепчу себе. — Соберись, Джекки.
Отхожу от окна, наливаю воды, выпиваю залпом. День только начинался, а я уже чувствую себя выжатой до дна. Чем заняться? Читать? Писать? Пойти гулять? Всё кажется бессмысленным. И здесь раздаётся стук в дверь, замираю. Сердце снова подпрыгивает к горлу. Неужели он вернулся? На цыпочках подхожу к двери и смотрю в глазок.
На пороге стоит незнакомая девушка. Высокая, с длинными выгоревшими волосами и смуглой кожей, в коротком топе и джинсах. Она переминалась с ноги на ногу и выглядела растерянной.
Выдохнув, открываю дверь.
— Простите, ради бога! — выпаливает девушка, как только дверь распахнулась. — Я ваша соседка, Ника, из триста четвёртой. Я вышла за почтой и захлопнула дверь, а ключи остались внутри. Телефон тоже. Можно я у вас посижу, пока дозвонюсь до управляющего?
Часто моргаю, переваривая поток информации. Девушка смотрит на меня умоляющими глазами, и в этой мольбе было что-то такое искреннее и комичное одновременно, что я невольно улыбнулась.
— Конечно. Заходите.
— Вы спасли меня! — Ника впархивает в квартиру, присвистнув, оглядывается. — О, у вас уютно. Я живу здесь три месяца, и в моей квартире до сих пор пусто, как в операционной. Все руки не доходят обставить.
— Я недавно переехала, — проговариваю. — Вернее, это временно. Долгая история.
— У вас расстроенный взгляд, вы плакали? - Ника повернувшись ко мне и вдруг прищуривается.
Я не ожидала такой прямоты и на секунду растерялась.
— Нет, — вру, — Аллергия. Лос-анджелесский смог. Но Ника смотрит на меня с откровенным скепсисом, но допрашивать не стала. Вместо этого она подходит к дивану, плюхнулась на него без приглашения и закидывает ногу на ногу.
— Меня зовут Ника, — повторяет она. — Вообще-то, Вероника, но так меня называет только мама, когда злится. Я модель. Сейчас в отпуске. Не по своей воле, но это тоже долгая история. А вас как зовут?
— Джеки. Журналистка. Тоже в отпуске. Тоже не совсем по своей воле. Наши глаза встречаются, и будто мелькает искра понимания — два человека, выброшенные из привычной жизни и застрявшие в лос-анджелесском лимбе.
— Похоже, нам есть что обсудить, — Ника усмехнулась. — У вас есть вино?
Вино нашлось. Бутылка дешёвого калифорнийского мерло, которую я купила позавчера в супермаркете на углу. Мы сидели на диване, пили из неподходящих для вина стаканов и разговаривали так, будто знали друг друга сто лет.
Ника оказалась лёгкой, смешливой и невероятно открытой. Она рассказывала о модельной кухне — о бесконечных кастингах, безумных диетах, агентах, которые смотрят на тебя как на вешалку для одежды.
О том, как её уволили с крупного контракта из-за того, что она отказалась спать с фотографом. О том, как она сейчас сидит без работы и без денег и думает, не вернуться ли в родной Сан-Диего. Слушаю и чувствую, как внутри что-то отпускает.
Впервые за несколько дней я не думала о Джоне. Не прокручивала в голове наш разговор. Просто слушала и смеялась над шутками Ники, над её колкими комментариями о лос-анджелесских нравах.
— А что у тебя за история? — спросила Ника, допив свой бокал. — Ты сказала, ты в отпуске не по своей воле.
И я рассказала. Не всё — только контур. Про статью. Про футболиста, который её не узнал. Про угрозы и вынужденный отпуск. Я не стала вдаваться в детали, не рассказала о той ночи в отеле, но даже того, что сказала, хватило, чтобы Ника присвистнула.
— Ничего себе, — она покачала головой. — Так это ты та самая журналистка, которая разнесла Ортиз? Я читала эту статью! Она была великолепна. Я смеялась в голос.
— Боюсь, я смеялась последней. Теперь я без работы, - усмехнувшись, делаю глоток.
— Без работы, зато с принципами, — Ника поднимает свой стакан. — За это сто́ит выпить.
— Слушай, — Ника вдруг оживилась. — У меня есть идея. Мы обе в отпуске. Мы обе застряли в этом городе. Давай пойдём сегодня в клуб.
— Я не в настроении для клубов. — трясу отрицательно головой.
- Именно поэтому тебе нужно в клуб! — Ника хлопнула ладонью по дивану. — Ты сидишь здесь одна, грустишь, смотришь в стену. От этого твой футболист не появится на пороге с букетом и извинениями. А если и появится — ты должна быть при полном параде, а не в пижаме с пятном от кофе.