Пепел над тайгой

Глава 5. Река

Иван сидел на берегу, обхватив колени здоровой рукой. Левая, примотанная к рёбрам косынкой, висела мёртвым грузом; третий день после того, как Катя вправила плечо, а жар так и не отпустил его до конца — по вечерам знобило, ладонь то и дело покрывалась испариной, и он старался, чтобы этого никто не видел. Ночь стояла тихая, без ветра, без злого умысла — колымская ночь как колымская ночь. Воздух у воды был другим, чем в цехе: там сырость скапливалась, тяжёлая, чужая, а здесь просто дуло с реки, как дуло всегда, сколько Иван себя помнил.

Вода в Колымажке стояла чёрная и гладкая, отражая белёсое, не темнеющее до конца ночное небо, и в этой неподвижной черноте Иван пытался разглядеть себя, но в глазах плыло: голод выел сетчатку изнутри, и он видел только тёмное пятно там, где должно было быть лицо. От этого стало вдруг совсем по-детски страшно, будто он вообще исчез, а тело просто ходит и говорит по привычке.

Он вспомнил тропу, камень в плечо, хлеб, прижатый к груди, крик Орлана. И ещё — крик женский, далёкий. Или показалось. Он тряхнул головой. Не сейчас.

Шорох в кустах слева. Он обернулся резко, плечо дёрнуло болью. Никого. Ветки качнулись. Может, птица.

Вода дрожала мелкой рябью, без ветра. Гул шёл откуда-то издалека, низкий, ровный — не как под полом цеха, где он бил в кости и в ключицу, а тут, у реки, будто растворялся в самой воде, становился её частью, неотличимым от течения. Иван слышал его уже несколько дней. Днём тише, ночью сильнее.

Где-то там, за две гряды, на стойбище, Аня, наверное, тоже слышала этот гул. Он не знал этого наверняка, просто думал — и от этой мысли становилось не легче, а тошнее: как будто одна и та же тревога держит их обоих за руки, а познакомиться им уже не суждено.

Он встал медленно, опираясь на правую руку, пошёл к мосту.

Мост показался впереди — чёрный силуэт на фоне серого неба, низкий, деревянный, с покосившимися перилами. Стоял с тридцать седьмого года, может, раньше.

Он ступил на первую доску. Она застонала долго, протяжно. Вторая — та же песня. Третья — сухой треск. На середине он остановился, посмотрел вниз.

В настиле — четыре дыры. Он присел на корточки, держась правой рукой за перила, заглянул в первую: под досками темнота, пахнет гнилью. Просунул пальцы, нащупал балку — мягкую, как губка. Сжал — раскрошилась, кусочки упали в воду.

Проверил вторую, третью — та же картина, ещё хуже: сквозь щель видна вода, чёрная, гладкая.

Он сел на перила, свесил ноги. Дерево прогнулось под тяжестью, но выдержало. Двоих выдержит. Трое ступят — переломится.

Достал из кармана мятую пачку «Примы», последнюю сигарету. Смотрел на неё, потом закрыл пачку. Не сейчас.

Он думал о своих. Коротко. Без имён. Серый — злой, не простил. Бородач — устал, хитрый. Дым — боится. Катя — бережёт пустые ампулы. Пятеро против всего.

И тут — впервые за долгое время — он спросил себя. Не о том, как выжить. О другом.

Зачем?

Зачем они держат этот мост? Зачем делят хлеб, берегут патроны, вправляют кости? Ответа не было. Только гул. Только вода.

Отец тоже курил здесь когда-то, сидел на перилах, ноги свесив, молчал. Иногда давал затянуться. Иван кашлял, отец смеялся редко, потом бросал окурок в воду и уходил, не оборачиваясь. Иван поймал себя на том, что хочет заплакать — просто так, без причины, — и разозлился на себя за это сильнее, чем на что-либо за весь день. Он чиркнул спичкой, затянулся, и злость помогла — стало легче дышать.

Он бросил окурок. Тот полетел вниз, красная точка в темноте, ударился о воду, шипнул, погас. Он встал. Доска под ногами скрипнула.

Пока Иван шёл обратно к берегу, Серый уже ждал его у костра, присел на корточки рядом.

— Где шлялся?

— У реки.

— Ночью? У реки?

— Да.

Серый молчал, смотрел на огонь, потом сказал тихо, с той глухой злостью, что копится и не находит выхода:

— Хватит ждать. Мы сидим. Жрём муку. Смотрим на огонь. А «Тени» ходят, взяли оленя, следят. Ты видел следы. Я видел. И что — ждём, пока нас вырежут?

— Надо взять мост, — сказал он. — Он один через Колымажку. Контролируем — «Тени» не пройдут ни с той, ни с этой стороны. Застрянут в низине. А мы с мукой, с едой, с теплом. Не бить. Не жечь. Просто поставить своих. Двоих. Пусть сидят, смотрят. Тогда «Тени» сами приползут. Просить. Или сдохнут. Время работает на нас.

— Мост гнилой, — сказал Иван. — Я был там. Четыре дыры. Балки крошатся. Держит, пока не ступишь. Больше двух за раз — рухнет.

— Знаю. Двое и надо. С автоматами. Сменяются каждые шесть часов.

Иван думал. Отец говорил когда-то, про другой мост, железнодорожный, далеко, до всего этого: «Кто держит переправу — тот держит мир». Он сидел на кухне, курил «Приму», смотрел в окно. Иван был маленький, сидел на табурете, слушал, не понимал. Теперь понял. Слишком поздно. Но понял.

Он сжал правый кулак. Левая, примотанная к рёбрам, дёрнулась в косынке, боль в ключице вспыхнула. Он не отпустил.

— Хорошо.

Серый повернул голову быстро, глаза блеснули — не ожидал, что так скоро.

— Что?

— Хорошо. Берём мост. Двое. Ты и Дым. Смена через шесть часов. Я приду с Бородачом.

Серый смотрел секунду, две, потом ухмыльнулся медленно, как всегда, но в глазах было и другое. Может, уважение. Кивнул, встал, пошёл к цеху.

Иван смотрел ему в спину. За спиной послышались голоса — Серый что-то говорил Дыму, тот отвечал коротко, глотая слова, как всегда, когда боялся согласиться слишком быстро. Зажигалка щёлкнула раз, другой — огонёк вспыхнул и погас.

— Завтра — мост, — сказал он тихо.

Иван не ответил. Смотрел в огонь. Пламя дрожало. Он потрогал ключицу здоровой рукой — она горела, и он подумал мельком, что если жар не спадёт, толку от него на мосту будет немного, но говорить об этом никому не стал.

Гул под берегом на секунду будто перебил сам себя, дал сбой — так спотыкается на ровном месте отлаженный механизм, — и тут же выровнялся снова. Иван не был уверен, что услышал это, а не придумал от усталости. Он не знал, что будет завтра. Он знал только, что сидеть у этого костра ещё одну ночь молча — не выйдет, а больше пока ничего решить не мог.

Глава 6. Стойбище

Тот вечер начался обычно: угли в очаге, кружка в руках, холод, идущий от земли сквозь оленью шкуру. Аня держала отвар и пила через силу, зная: горькое теперь и есть единственный вкус, который остался.

Бабушка сидела в углу, беззвучно шевеля губами — не то молилась, не то говорила с тем, кого Аня не могла видеть. Тускар напротив точил нож о камень, и этот скрип держал тишину чума не хуже, чем дыхание. У входа сидел Орлан, обтачивая костяные наконечники стрел резкими, злыми движениями; на Аню не смотрел, но она чувствовала его взгляд затылком.

Она думала про утро. Тропа к «Рассвету», кусты, крики, свист пращи, один выстрел — в воздух. В той возне она узнала голос — тихий, усталый, тот, что молчал даже под ударами. Голос мальчишки, которого зимой, два года назад, приводил на стойбище его отец, крикливый и тяжёлый на руку. Тогда ей было пятнадцать. Теперь — семнадцать, и она была почти уверена, что узнала его снова. Она предпочла бы ошибиться.

Тускару она об этом не сказала. Никому не сказала.

— Ты вчера видела «Волков», — произнёс Орлан, не поднимая головы от стрелы.

— Видела.

— Они шли к «Рассвету». За мукой. Мы могли остановить их там же.

— Могли. И что дальше? Двое из наших легли бы в землю, а завтра пришли бы остальные — с автоматами. Не будем мы решать войну камнями, Орлан.

Он дёрнул щекой, хотел ответить резко — Тускар, не отрываясь от ножа, произнёс одно слово: «Погоди». Орлан промолчал, зло проведя большим пальцем по стреле.

Разница с прошлым разом была в одном: сегодня в молчании Тускара впервые звучало не согласие, а сомнение, и Аня почувствовала это так же ясно, как холод под шкурой.

— Русские не остановятся, — сказал Орлан. — Они забрали землю у ручья, взяли оленя, ходят по нашим тропам, как по своим. Ты хочешь ждать, пока они придут прямо сюда?

— Я хочу, чтобы мы были живы. Все. Если начнём резать друг друга — конец придёт быстрее, чем от голода.

— Голодные, — повторил он с горечью. — Ты видела его отца. Он приходил сюда, кричал, забирал шкуры и соль, и никто его не остановил, потому что боялись. Теперь пришёл сын. Я видел его глаза утром. Он не боится. Он вернётся.

Он произнёс это уже тише, почти без злости, и на секунду его руки, до того резавшие кость рывками, замерли. Он посмотрел на свои пальцы — обкусанные ногти, ссадина на костяшке от вчерашнего камня — и, кажется, сам удивился тому, что говорит не то, что собирался. — Я не хочу, чтобы это был я, — сказал он тише, почти шёпотом, будто признание вырвалось раньше, чем он успел его удержать. — Я не хочу быть как он. Отец. Но я не знаю, как иначе, когда мать плачет по ночам, а сестра каждый день спрашивает, будет ли завтра мясо.

Аня не ответила сразу — впервые за вечер ей нечего было возразить. Она смотрела на него, и на секунду он перестал быть «горячим» и «злым», а стал просто мальчишкой, младше её всего на два года, которому досталось решать взрослые вещи раньше срока. Потом он тряхнул головой, будто стряхивая с себя эту минуту, и снова взялся за стрелу — резче, чем прежде, точно хотел заглушить сказанное.

Тускар положил нож на колено.

— Я не хочу войны, — сказал он тихо. — Но если придут — будем готовы. Не нападать первыми. Дозоры на всех тропах, оружие под рукой.

— Старейшины, — фыркнул Орлан. — Пока они решат — нас уже не будет.

Он поднялся резко, бросил лук на шкуру, вышел, не оглядываясь. Полог качнулся за его спиной. С улицы потянуло холодом.

Аня смотрела на огонь. Бабушка в углу перестала шептать и посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом — не сказала ничего, только кивнула и снова закрыла глаза.

Аня не пошла в этот раз к камню, к Искре, — она уже слышала сегодня достаточно, и ей вдруг захотелось просто посидеть у огня, ничего не решая, хотя бы минуту. Она позволила себе эту минуту, глядя, как угли тлеют неровно, красным по серому пеплу, — и тут же одёрнула себя: минута кончилась, у костра её уже ждали.

Тускар сидел на корточках, Орлан стоял рядом с луком за спиной, а перед ними, тяжело дыша, согнувшись, стоял Вихрь — весь мокрый от бега.

— Русские на мосту! — выпалил он, едва увидев Аню. — Перекрыли переправу через Колымажку. Двое. С автоматами. Сидят на перилах, кто на этом берегу, кто на том — я толком не разглядел, издалека смотрел.

Орлан шагнул вперёд, тетива в его руке уже была натянута.

— Они взяли мост. Перекрыли переправу. Теперь они ходят по нашей земле. Берут нашу муку. Нашу рыбу. Нашего оленя. Всё. — Он повернулся к Ане. Глаза блестели. — Идём отобьём. Сейчас. Пока их двое. Пока не пришли остальные.

— У них автоматы. У тебя лук, — сказала Аня. — Сначала разведка.

— Какая разведка? Пока мы смотрим, они укрепятся.

— А если нападём и проиграем — укрепляться будет уже некому.

Тускар встал рядом с ней, тяжёлый, спокойный.

— Мост — это не еда, — сказал он. — Это дорога. Кто держит дорогу — тот держит всё стойбище в кулаке. Но соваться туда впятером против автоматов — не сила, а глупость с луком в руках.

Орлан молчал, сжимая тетиву так, что костяшки побелели, но не ответил.

— Вихрь, — сказала Аня. — Вернёшься к мосту. Не приближайся. Смотри, слушай, считай — сколько их, когда меняются часовые, куда смотрят. К утру доложишь, тогда решим.

Вихрь кивнул несколько раз подряд и убежал.

— Готовьте оружие, — сказала Аня остальным. — Дозоры — по всему краю стойбища, с собаками. Увидите кого — не стрелять первыми. Сигнал, потом решаем.

Орлан кивнул один раз, коротко, и ушёл к своему чуму, не сказав больше ни слова. Тускар остался.

— Что решила по-настоящему? — спросил он, когда они остались одни у огня.

— Готовимся к бою. Но не начинаем его первыми.

Он кивнул, как человек, ожидавший именно этого ответа, и пошёл прочь.

Аня стояла у своего чума, когда ночь опустилась быстро, как всегда в этих широтах, — серое небо стало почти чёрным, и только на западе, за лесом, ещё тлела узкая холодная полоса света. Она держала амулет в кулаке — тёплое дерево под пальцами, «пока он у тебя, тайга тебя знает», — и знала, что назавтра они пойдут к мосту, что войны, скорее всего, уже не избежать, и что где-то там, под тайгой, под всей этой землёй, ворочалось что-то, чему были всё равно и русские, и её люди, и мост, — что-то, что было здесь задолго до чумов, до оленей, до всего.

Глава 7. Вылазка

Иван стоял у бочки, протянув к огню здоровую руку. Левая, примотанная к рёбрам косынкой, висела мёртвым грузом. Дрова сырые, шипят, дым стелется низко. Конденсат на металле — верстак, станина пилы, ствол автомата, прислонённого к стене. Всё мокрое. Как в погребе.

Жар не спал. Третий день. Знобило по вечерам, ладонь покрывалась испариной. Катя говорила: «Сустав встал, но связки такие быстро не заживают. Не в больнице». Он кивал. Доживём. Или не доживём. Разницы пока не видел.

Тихий подошёл, как всегда, беззвучно — Иван так и не понял, как у него получается ступать по гнилым доскам пола, не вызывая ни единого скрипа, будто он весит меньше, чем кажется. Худой, сутулый, в очках с разбитыми стёклами: правый глаз видел через трещину, левый — через пустоту. Он никогда не жаловался и почти никогда не смотрел собеседнику в лицо — смотрел чуть в сторону, на его руки, на пуговицу, на что угодно, — но говорил при этом по существу, без единого лишнего слова, и от этого его слова звучали весомее, чем у других. Пальцы у него были в канифоли, жёлтой, липкой, не смывалась. Он вечно что-то паял, крутил, разбирал.

В руках он держал самодельный индикатор. Катушка медного провода, магнитный сердечник, контрольная лампа. Всё спаяно криво, на скорую руку. Но работало. Или должно было работать.

— Смотри, — сказал Тихий. Голос тихий, как имя.

Он поднёс индикатор к стене. К той, где была надпись «ОНИ БЛИЗКО». Лампа не горела. Он повёл прибором вдоль стены. Медленно. Ничего. Лампа мертва.

— Слабый фон, — сказал Тихий. — Почти нет. Вчера было сильнее. Ночью — вообще молчало.

— Почему?

— Не знаю. — Тихий пожал плечами. — Может, жила остыла. Может, передышка. Может, затишье перед чем-то.

Иван смотрел на лампу. Стекло мутное, нить накала цела. Он не понимал, как это работает. Тихий объяснял: «Провод ловит поле, сердечник усиливает, лампа показывает». Просто. Как всё гениальное. Иван не верил в гениальное. Но верил Тихому. Тот не врал. Просто видел то, чего другие не видели.

— Спрячь, — сказал Иван. — Не свети.

Тихий кивнул, сунул индикатор за пазуху. Отошёл в угол, к своему ящику с инструментами.

Серый сидел на табурете у верстака. Точил нож. Медленно, с нажимом. Скрип металла о камень шёл ровно, как дыхание. Нашивка волка на кожанке потемнела от грязи. Шрам на щеке побелел. Он вернулся с моста час назад. Смена прошла спокойно. Дым остался там, ждёт Бородача.

— Слушайте, — сказал он. Голос ровный, но тихий. — Идём на выселки. Там лабаз. Старый, охотничий. Дедовский. В нём соль и керосин. Может, ещё что. Туда никто не ходит — далеко, через две гряды. Но нам надо.

— Сколько идти? — спросил Бородач. Он сидел у бочки, грел руки.

— Четыре часа туда. Четыре обратно. Если не задержимся — вернёмся к вечеру.

— А если задержимся?

— Тогда к утру.

Серый перестал точить. Поднял голову. Глаза бледные, как вода в проруби.

— Тихо не получится, — сказал он. — Если «Тени» уже там.

— «Тени» туда не ходят, — сказал Иван. — Далеко. У них свои тропы. Ближе.

— А если ходят?

— Тогда решим на месте.

— Мы держим мост, — добавил Иван, помолчав. — Значит, будем сидеть и ждать, пока «Тени» сами не приползут. А сидеть — не воевать, сидеть дольше и труднее. Нужен запас, которого хватит не на день. Идём.

— Тихий, — сказал Иван. — Ты идёшь с нами. Индикатор — с собой. Если что — включишь.

— Понял.

— Бородач. Ты на мост. Сменишь Дыма. Он вернется сюда, будет на базе.

— А если что?

— Если что — беги сюда. Или к реке. Прячься. Мы вернёмся — найдём.

Бородач засопел. Встал. Не спорил. Знал: Иван решил.

— Ладно, — сказал Бородач. — Пойду. Только чаю допью.

— Допивай. Выходим через десять минут.

Иван подошёл к двери, приоткрыл её. Снаружи было привычное утро: серое, мокрое, без особых примет, — но он всё равно постоял немного, глядя туда, где за деревьями гудело, слабо и ровно, как всегда в последние дни.

Он закрыл дверь. Обернулся. Серый уже стоял, готов. Тихий возился с сумкой. Бородач допивал чай, медленно, как будто нарочно.

— Пошли, — сказал он.

Тропа вилась между сосен, узкая, заросшая мхом. Ноги вязли. Плечо ныло. Жар не спал. Но он шёл. Бородач к этому времени уже свернул к мосту, чтобы сменить Дыма. Иван, Серый и Тихий пошли дальше, через две гряды, к пустырю.

Лес расступился внезапно, будто кто-то раздвинул кулисы: сосны отступили, и открылось поле — серое, мокрое, заросшее полынью и жёсткой травой, по которому низом гулял ветер, гоняя пыль и прошлогодние листья. Иван шёл впереди по памяти: дедовские выселки, лабаз на краю, он был здесь однажды, лет десять назад, с отцом, и запомнил только запах — старый, кислый, керосин и соль — да ещё холод, ударивший в лицо, когда отец открыл дверь погреба.

Тихий шёл следом, индикатор держал на весу. Лампа мертва. Серый шагал рядом, нож в руке, лезвием вниз, зло поглядывал по сторонам.

Прошли полем метров двести. Иван остановился, присел на корточки. У самой тропы — отпечатки. Сапоги. Чёткие, глубокие, рубчатая подошва. Не эвенкийская. Фабричная.

— Здесь кто-то ходил, — шепнул Тихий. — Недавно.

— «Тени», — уверенно сказал Серый. — Кто ещё. Я говорил — надо было повернуть ещё у ручья.

— Может, не они, — сказал Иван.

— А кто? Грибники? Здесь, кроме нас и «Теней», никого.

Иван молчал, смотрел на цепочку следов — от леса к лабазу и, кажется, обратно.

— Сколько их? — спросил он.

Тихий присел, вгляделся.

— Двое. Может, трое. Один высокий, шаг длинный. Часа два-три как прошли, земля уже схватывается.

— Поворачиваем, — сказал Серый.

— Раз пришли — идём до конца, — сказал Иван.

Серый сплюнул, но пошёл следом.

Лабаз стоял тёмной точкой у самой стены леса — сарай, покосившийся, крыша просела, но стены ещё держались. Иван остановился в десяти шагах, поднял руку. Тихий поднял индикатор. Лампа мертва.

— Пусто, — шепнул он. — Фона нет.

— Тогда почему следы? — спросил Серый.

Иван не ответил. Дверь была прикрыта, но щеколда не задвинута. Он шагнул вперёд, толкнул её здоровой рукой — та подалась со скрипом. Внутрь пахнуло пылью, плесенью и слабо — выдохшимся, но живым керосином.

Лабаз был тесный, полки вдоль стен пустые, покрытые пылью, толстой, как вата. В дальнем углу, за полкой, темнел мешок — соль, кило три, может, четыре. Рядом — жестяной бидон, помятый, тяжёлый: керосин.

— Соль и керосин, — сказал Серый, зайдя следом. — Я думал, тут жратва. А это как в магазин за приправой сходить.

— Соль — это мясо и рыба, которые не сгниют, — сказал Иван, завязывая мешок. — Керосин — свет и тепло, когда стемнеет. И свет на мосту, если ночью придётся смотреть на воду. Забираем.

Серый не спорил больше. Взвалил мешок на плечо, крякнул — скорее от злости, чем от тяжести: в мешке было от силы кило три, не больше. Иван поднял бидон правой рукой, прижал к боку. Плечо дёрнуло, он сжал зубы, не показал виду.

Тихий прошёлся вдоль полок ещё раз, заглянул в щели, под верстак. Ничего. Только пыль, паутина, молоток без ручки.

— Всё, — сказал он.

Они вышли. Дверь осталась открытой, скрипела на ветру.

Обратно шли через то же поле, потом лес принял их — тёмный, мокрый, плотный, ветки смыкались над головой. Прошли с полкилометра, и тут Иван услышал шаги — не свои. В стороне, метрах в тридцати. Тихие, не звериные. Люди. Голоса — молодые, негромкие. Двое.

Он остановился резко, поднял руку. Отряд замер. Показал вправо — туда, где лежало поваленное дерево, за ним яма.

Легли. Иван на правом боку, голову приподнял, смотрел через корень. Патруль шёл по тропе — двое молодых, с луками, стрелы в колчанах, ножи на поясе. Телогрейки. Не «Тени» с автоматами — эвенкийский дозор.

Один остановился, посмотрел по сторонам. Иван прижал лицо к стволу, задержал дыхание. Второй сказал что-то тихо, первый кивнул, они пошли дальше, не оглядываясь. Шаги стихли.

— Ушли, — шепнул Тихий.

Иван поднялся первым, медленно.

— Двое, — сказал Серый. — С луками. Как дети.

— Двое, — согласился Иван. — Но луки у них, а не у нас автомат вслепую тратить. Пошли.

Он пересчитал глазами: Серый, Тихий — оба живы, целы, никто не потерян. Пошли дальше, быстрее прежнего.

До цеха дошли к вечеру. Иван поставил бидон на верстак, Серый сбросил мешок с солью. У бочки, кутаясь в бушлат, сидел Дым — щёлкал зажигалкой, то открывая, то закрывая крышку.

— Бородач на мосту? — спросил Иван.

— На мосту, — Дым не поднял глаз. — Я его сменить не мог, сам знаешь. Смена его давно кончилась, а идти было некому — я один тут сидел с обеда.

Иван посмотрел на дверь. Плечо ныло тупо, ровно — восемь часов пути давали о себе знать. Но мост не мог стоять без человека дольше, чем уже стоял.

— Серый. Дойдёшь до моста, сменишь его. Возьми Тихого, пусть с индикатором посмотрит, что там с фоном у воды.

— Сейчас? — Серый устало мотнул головой, будто прикидывая, сколько уже прошёл за день.

— Сейчас. Пока не стемнело совсем.

Серый не спорил. Взял автомат, кивнул Тихому, вышел.

У бочки разговор с Дымом вышел коротким. Он попробовал пройтись насчёт «зря ходили за солью, когда мост того гляди без охраны останется», Иван ответил так же, как и на тропе — соль сохранит мясо, керосин даст свет, а мост теперь держит вся эта возня разом, — и на этот раз Дым не стал спорить дальше: сплюнул в стружку и отвернулся, признавая молчанием то, что не готов был признать вслух.

Иван присел рядом с Тихим, пока тот не ушёл к мосту.

— Ты можешь понять, когда она отзовётся?

— Могу. Если будет громче — лампа загорится, или нить дёрнется. Я не учёный. Я радиолюбитель. Но чувствую, как она дышит.