ХРОНИКА БАНКИРА

Георгий, когда вырос, по-настоящему понял драматичность этого момента. В мыслях он видел семнадцатилетнего отца, фактически мальчишку, идущего с друзьями по старому солнечному Тбилиси в школу, на торжественное собрание за аттестатом. В таком возрасте мальчишки везде озорники, а тбилисские мальчишки озорники вдвойне. Они шли, толкаясь и смеясь, весело поглядывая на идущих невдалеке от них девчонок. Среди них была и его первая любовь. Они шли на торжественное собрание 21 июня со своими мечтами о своём будущем. А на следующий день — война, которая все перечеркнет. Черное небо, слезы и горе… И многие из этих тбилисских ребят уже не увидят своего будущего, у них не будет детей и внуков, они не познают радостей и трудностей жизни…

Георгий, когда был школьником смотрел на карту и не мог понять, как война пришла в Грузию. Где Грузия, а где эта Германия. И эти, фактически дети, из далекой и радостной Грузии за тысячи километров пошли на смерть вместе с его отцом.

Георгий открыл альбом с фотографиями, который лежал на столе — всего скорее его смотрела мама. На одной из фотографий он увидел бабашку Тамару в форме железнодорожника, сидящей на стуле. Рядом с ней стоял отец в военной форме в звании младшего лейтенанта — совсем мальчишка. Фотография была сделана перед его уходом на фронт. Георгий хорошо знал эту фотографию и ее историю.

В начале сорок второго, когда стали приходить массовые похоронки на погибших друзей и соседей по дому, отец, несмотря на бронь, которая ему предоставлялась по специальности обучения в институте железнодорожного транспорта, выступил по Тбилисскому радио, призвал молодежь на защиту Родины и записался добровольцем.

Поезд, который вез его и других призывников в Баку, для ускоренной военной подготовки, вела его мама, первая в Грузии женщина — машинист паровоза. В альбоме лежала вырезка из центральной грузинской газеты с фотографией молодой бабушки в форме машиниста. Она смотрит, улыбаясь, из окна кабины своего паровоза. Трудно было понять, как эта хрупкая женщина могла выполнять такую тяжелую мужскую работу. Бросать уголь в вечно прожорливую топку паровоза смог бы не каждый мужчина.

Георгию послышался, какой-то звук. Он быстро подошел к отцу. Нет, показалось, все было как прежде, только дыхание стало более напряженным и громким.

Георгий любил отца, но как часто бывает в молодости, не находилось времени, чтобы эта любовь проявлялась внешне или правильнее сказать, материализовалась в конкретных действиях и поступках, во внимании сына к отцу. Буквально, сейчас, коснувшись прошлого, он понял, как мало знал об отце, о его прошлом. Как мало он знал о своих грузинских бабушке и дедушке и их родителях. Почему он так мало этим интересовался? Почему не записывал и не документировал информацию о предках, о тех людях, которые предшествовали ему, которые были непосредственной первопричиной его появления на свет? Ведь такая длинная цепь людей привела к нему, как такая же длинная цепь пойдет от него к потомкам. Почему дети не находят времени для демонстрации любви и внимания к родителям, такой-же, как и у родителей по отношению к детям? Почему им не хватает на это времени и ума? Почему их сердце так долго спит и так долго взрослеет? Неужели в этом виноват только детский эгоизм?

Под воздействием нахлынувших чувств, Георгий взял руку отца и склонился над ним.

— Папа, дорогой, я здесь, я приехал! Ты слышишь меня? Если слышишь, дай знак… Прости меня за все, за ту суету, из-за которой я не уделял тебе должного сыновьего внимания. Я тебя очень люблю и нам будет тяжело без тебя, не уходи, не бросай нас — ты же воин, ты столько всего прошел в жизни. Нам всем будет тебя так не хватать. Ты слышишь меня? Дай знак, если слышишь… Папа, не оставляй нас, — последние слова он говорил почти шепотом.

В течении всей ночи Георгий повторял и повторял свою мольбу к отцу, его глаза наполнялись слезами, когда он думал, что эта ночь может оказаться для отца последней в жизни.

Он вспомнил, как много-много лет назад, когда ещё был мальчиком, отец получил такую же телеграмму из Тбилиси. Он забрал своих сыновей и через два дня они были уже на месте. Приехав перед обедом домой, они застали дедушку в тяжелом состоянии — он был без сознания. Их встретили заплаканная бабушка Тамара, такая же в слезах тетя Мери — жена брата отца Левана, сам Леван и еще несколько ближайших родственников. В доме было тихо, если не считать периодический не громкий плач женщин. Дедушка лежал на кровати в спальне. Михаил и Георгий тихо сидели на диване в гостиной, забившись в его дальний угол, понимая, что происходит что-то страшное и сейчас всем не до них.

Через некоторое время, тетя Мери подошла к ним, взяла братьев за руки и подвела к дедушке. Дедушка лежал на высоко поднятой подушке. Лицо, покрытое щетиной, было бледным. Он тяжело дышал. Руки лежали вдоль тела на одеяле. Георгий, как завороженный смотрел на правую руку дедушки, она была сильная с седыми волосами и неподвижная. Ему казалось, что эта сильная рука сейчас поднимется и погладит его по головке…

Тетя Мэри, всхлипывая, произнесла:

— Дети, поздоровайтесь с дедушкой за руку.

Мальчики осторожно, немного боясь, по очереди коснулись руки дедушки. Бабушка, сидевшая у изголовья, смотря на внуков, разрыдалась еще сильнее…

Георгий и Михаил, по-прежнему, продолжали сидеть тихо на диване, когда примерно через час все вдруг забегали, послышались хрипы, потом крики, чтобы быстрее несли кислородные подушки, потом заголосили женщины, раздался их громкий плачь и горестные причитания. Мужчины тихо плакали, обнимая друг друга. Грузинские женщины, никогда в минуты горя не сдерживают свою скорбь, она вырывается из их груди наружу, усиливая эмоциональность трагических минут, поднимая на новый уровень человеческое восприятие горя… Позже, все говорили, что дедушка ждал и дождался приезда своего старшего сына…

На похороны их не взяли с собой, пожалели. Поминки проходили в два этапа. Первый, был в городе с жильцами всего пятиэтажного дома, прямо во дворе.

Михаил, Георгий и их двоюродный брат Гоча тоже были посажены за стол и им даже дали немного домашнего вина. Второй этап проходил в деревне, в которой жило много людей с фамилией Руруа. Поминки в деревне он запомнил на всю жизнь. Длинные красивые тосты, грустное многоголосное пение, таинственное горение большого костра, много вина, которое черпалось из зарытых в землю огромных глиняных кувшинов — квеври, небольшие горы, на фоне темнеющего неба, с низко висящими, большими, как лампы звездами. Там все было необычно и осталось в памяти на всю жизнь. Помянуть дедушку пришла вся деревня…

Отец умер на рассвете, с первыми лучами восходящего солнца. Рождался новый день, красивый солнечный летний день, в котором его уже не будет…

Он ушел тихо и спокойно, как будто хотел этим сказать, что он сделал, все что считал нужным на этой земле, и не видит поводов для беспокойств, а главное — он дождался своего сына, как когда-то и его дождался отец. Он так и не ответил на мольбы Георгия — ни словом, ни жестом. Георгий понял, что отец просто не смог жить в этой новой непонятной стране, а той страны, которой он посвятил всю свою жизнь, за которую сражался в страшной войне уже не существовало… Это было именно то, чего он не смог пережить…

По лицу Георгия текли слезы… Он, в оцепенении, просидел ещё несколько минут, держа в руках холодеющую руку отца… Потом встал, поцеловал его в лоб и глубоко вздохнув, медленно пошел к матери и брату…

Мария приехала после обеда. Они не виделись больше месяца, с того момента, как он был в отпуске. Тело отца к этому времени уже увезли в военный госпиталь для подготовки к прощанию. Семья решила, что прощание, как и организация поминального стола будут проходить дома.

Приезд жены помог Георгию немного успокоится и вернуться к действительности. Обнимая жену, прижимаясь лицом к ее щеке, он уловил знакомый и любимый запах. В такие моменты он всегда старался наклонить голову ближе к шее, где любимый запах был еще более насыщенным. Точно также он делал, обнимая сына; он вдыхал эти запахи родных людей и смысл жизни приобретал более понятную картину. Его готовность на многое, опиралась на эти, на первый взгляд, не существенные моменты, придававшие ему силу и смысл жизни. Он себе часто задавал вопрос, чем или кем можно их заменить или поставить на один уровень? Какими целями, какими идеями? Находясь в Казахстане, он еще раз убедился, что жена и сын его главная опора, как и он для них.

— У тебя за месяц седины значительно прибавилось, — грустно отметила Мария, смотря внимательно на мужа.

— Это не удивительно, этот месяц можно приравнять к нескольким годам. Я рад, что ты приехала. Ты не взяла Николая, почему?

— У него начались выпускные экзамены в школе, а потом необходимо будет готовиться к вступительным экзаменам, — и добавила, — но об этом потом. Береги себя… Я буду здесь недолго, только чтобы поддержать тебя и маму, а потом необходимо возвращаться к сыну. Оставлять его одного в такой момент нельзя.

— Я все понимаю. Задерживать тебя не буду, как бы я этого не хотел.

Уверенность и кажущееся спокойствие жены, объяснялось тем, что она потеряла и мать, и отца уже много лет назад. Мари, как он ее называл в особые минуты душевной и эмоциональной близости, хорошо знала и понимала состояние мужа и не хотела усиливать его боль состраданиями и личными переживаниями. Лучше всего, стараться как-то отвлекать от действительности…

— Ты уже был в штабе армии?

— Ещё нет. Позвонил в управление кадров и объяснил ситуацию. Они все поняли и будут ждать. Пойду туда сразу после похорон.

Похороны проходили по строго прописанному для военных людей ритуалу: похоронный марш Шопена играл небольшой военный оркестр; выступили с прощальной речью друзья и сослуживцы отца; потом самое тяжелое – драматическая минута прощания с отцом, в эту минуту — главное было сберечь мать. Рота почетного караула произвела салют из карабинов и прошла торжественным маршем под красным знаменем мимо места погребения. Потом все выехали к поминальному столу.

Поминки проходили прямо в квартире. Людей собралось много. Пришлось организовать второй стол в кабинете. Михаил и Георгий распределили функции – Михаил, руководил поминальным столом в гостиной, так как он хорошо знал многих пришедших людей, большинство из которых были сослуживцы из военного училища. Пришло много людей и из исследовательского института, в котором работал отец последние десять лет, соседей по дому и друзей.

Большой друг отца, служивший с ним еще в молодые годы, руководил поминальным столом в кабинете, а Георгий большую часть времени проводил на улице, встречая и провожая пришедших. Несмотря на принятые семьей меры, мест не хватало, и пришлось организовывать прощание в два этапа – вместо уходящих людей рассаживать новых. В связи с этим, большая нагрузка легла на Марию и женщин, которые ей помогали – надо было вторично сервировать стол, приносить еду и спиртное… Маму то успокаивали, то вновь ввергали в слезы добрые слова товарищей, посвященные отцу. Она все время находилась то за одним, то за другим столом.

Георгий разговаривал с группой уходящих офицеров, когда заметил красивую пару, вышедшую из подъезда дома. Это был генерал Арутюнян со своей женой. Арутюнян занимал должность заместителя командующего армией по вооружению. Высказав слова благодарности и попрощавшись с каждым офицером за руку, Георгий сделал несколько шагов навстречу идущих к нему генерала с женой. Это была яркая и контрастная пара, чем-то по колоритности напоминавшая отца и мать. Он – смуглый брюнет, она красавица блондинка с золотистыми волосами. Генерала Арутюняна и Георгия связывала не только совместная служба в Белоруссии, но и установившиеся дружеские отношения. Он был армянином, по происхождению, выросшим в Тбилиси. Этот факт укрепил их дружеские отношения. Его рукопожатие было крепкое, такое, как и должно быть у мужчин, тем более военных. Георгий не терпел вялого рукопожатия и делал его мягким, только тогда, когда приходилось здороваться за руку с женщинами.

— Знакомься, Таня, – это Георгий Николаевич Руруа, — я тебе о нем много рассказывал и указав на жену, добавил. — Татьяна Павловна, моя жена.

— Можно просто Таня, — улыбнувшись, уточнила супруга. Улыбка, ей очень шла, она делало лицо лучезарным и еще более красивым.

— Очень рад знакомству, можно просто Георгий. Большое вам спасибо, что нашли возможность разделить с нами боль утраты.

— Мне вчера сообщили о твоем горе. Я не смог прийти раньше. Прими, мой друг, наше сочувствие и глубокое соболезнование, — произнес Арутюнян.

Георгий еще раз повторил:

— Большое вам спасибо!

— Георгий, знаешь, мне трудно осознать глубину твоего горя душой, могу понять лишь головой, я ведь не хоронил своего отца. Я до сих пор не могу найти его могилу – он не вернулся с войны. Он до сих пор считается без вести пропавшим. Письмо пришло матери в сорок четвертом. Я разослал письма по всем архивам Беларуси, Польши и даже Германии, но пока никакой информации о месте захоронения так и нет. Буду искать дальше.

— Пока не найден последний солдат война продолжается, — твоя война. — Ты рассказывал Татьяне, как мы познакомились?

— Всего скорее, да. Таня ты помнишь?

— Что-то не припоминаю.

— Тогда напомню, — продолжил Георгий. — Я дома, раздается звонок по служебному телефону. Кто-то быстро начинает говорить по-грузински. Вначале подумал, что звонят из Грузии, но сразу отмел этот вариант, так как телефон служебный. Я ничего не понимаю, смог как-то остановить этот поток слов и сказать на грузинском, чтобы говорили на русском. Говоривший мне не поверил. Опять начал говорить на грузинском. Я повторил, чтобы говорили по-русски. В ответ услышал, что это за грузин, который не говорит по-грузински. Пришлось ответить, что какой уж есть.

— Я добавлю, — продолжил Арутюнян, — как только я приступил к исполнению обязанностей мне принесли список командиров бригад и полков. Смотрю список. Вижу командир бригады в Ростуне — грузин. Обрадовался, подумал будет с кем поговорить. Сразу позвонил, а тут вот такой казус произошел…

Георгий улыбнулся и пошутил:

— Тебе не повезло, — и заметив мимолетный порыв его жены что-то сказать, произнес. Да Татьяна, слушаю вас…

— Я сидела рядом с вашей мамой и удивилась ее сильному акценту. Она наверно или литовка, или латышка? Как ваши родители познакомились?

— Мама — литовка. Это интересная история. Когда война закончилась полк отца возвращался из Польши и разместился на окраинах Каунаса. Офицерам разрешили искать квартиры для проживания. Квартира литовской семьи, комнату у которых снимал папа, оказалась на одной площадке с квартирой, в которой мама тоже снимала комнату. Они иногда случайно встречались, потом полюбили друг друга. Общаться было сложно, мама чуть-чуть говорила по-русски, а папа почти не говорил по-литовски, но быстро обучался. Вы и сами хорошо знаете, когда разгорается любовь — все остальное уже не имеет никакого значения. В общем красавец грузин, воин-победитель одержал еще одну победу — покорил красавицу литовку. Но победа не далась легко. Они долго не могли получить согласие родителей мамы на брак. Брак литовки с русским был не допустим. Для них все советские офицеры были русскими.

В конце концов разобрались, оказалось, что на свете есть еще какие-то грузины и папой была взята и эта крепость. Вскоре он покорил холодные балтийские сердца своим обаянием и остроумием, и в дальнейшей жизни родители мамы души в нем не чаяли. Вот такая история… Отца уже нет, нет бабушек и дедушек, но история, к счастью, продолжается в детях и внуках.

— Очень интересная история, можно снимать фильм, — задумчиво сказала Татьяна.

— Да, это правда, в неё еще можно много чего добавить, — и посмотрев на Арутюняна, Георгий спросил. — Валерий, как ты? Что у тебя со службой?

— Я увольняюсь, — смотря Георгию в глаза, грустно и медленно произнес Арутюнян. — Я так решил. Фактически, уже почти уволен. Уволен командующий армией, увольняется начальник штаба армии генерал Васин, увольняется первый заместитель генерал Кольцов и еще многие… В общем, как не прискорбно, генералитет армии почти весь оказался никому не нужен, — и после паузы добавил. — Сейчас не самое удачное время обо всем рассказывать, подробнее потом, при встрече…

— Ты прав, Валерий. Мне надо провожать людей. Пока я летел на самолете столько изменений. Летел в отдельную армию, а её уже нет…

Он увидел, как недалеко, у подъезда, собралась небольшая группа офицеров и людей в штатском, которые ожидали его.

— Валерий, ты не поменял телефон?

— Нет, все как прежде.

— Я тебе обязательно позвоню в ближайшее время, — а сам подумал: «Когда так говорят, не всегда получается быстро, да и что будет с ним самим завтра?».

Георгий смотрел им вслед. Они казались уже не такими ярками, какими были десять минут назад. Они шли медленно, словно какая-то тяжесть легла на их плечи… Супруга опиралась на руку Арутюняна, он чуть горбился, они шли не разговаривая, каждый думая о чем-то своем. За их плечами прошла не простая жизнь. Служба советского офицера от Дальнего Востока до острова Новая Земля, где он командовал полком, была очень и очень непростой. Весь этот долгий и трудный путь прошла вместе с ним его красавица жена. Еще вчера заслуженный генерал, с высоко поднятой головой, а сегодня уже никто, просто обычный человек, как многие проходящие мимо… А ведь мог служить и служить Родине, со своим бесценным опытом…

На людей, вышедших из квартиры, уже не давила атмосфера поминального стола. Дух грусти и печали потихоньку вытеснялся духом жизни. Они старались еще сохранять тактичность, проявлять и дальше корректность, соответствующую печальному событию, но жизнь брала свое… Многие, особенно те, кто уже не работал в училище и давно не видели своих товарищей, естественно, радовались встрече, и несмотря на драматизм момента эта радость выливалась в шутки, восклицания и тихий смех. Георгий воспринимал все эти эмоциональные проявления как норму, он понимал, что это жизнь, что она продолжается и будет продолжаться и после него. Он был уверен, что и отец не обиделся бы на своих друзей и коллег.

Пришедших на поминки оставалось совсем немного, и Георгий решил немного пройтись, чтобы стряхнуть накопившуюся в каждой клеточке его тела усталость. Он прошел в арку, которая вела на другую сторону дома и очутился в сквере, в котором росли уже достаточно большие липы, клены и другие деревья, которым уже было около двенадцати лет… Сквер тянулся вдоль длинного десятиэтажного дома, который соединял две улицы. По скверу тянулась прямая алея, пешеходная дорожка которой, как и многочисленные атрибуты парковой инфраструктуры, требовали серьезного ремонта. Запустение чувствовалось во всем. Время приближалось к концу рабочего дня. Солнце еще стояло достаточно высоко, но дневной жаркий воздух уже начал уступать свое место вечерней прохладе. Дом своей массой нависал над сквером, но за кронами деревьев и кустов его почти не было видно. Это создавало иллюзию, что сквер существует сам по себе, далеко от города. Георгий помнил, с каким энтузиазмом родители, вместе с остальными соседями, высаживали этот сад. Теперь он останется людям, пусть вдыхают его аромат, как он делает это сейчас.

Георгий увидел окна квартиры и вишню, которую посадил отец, на ней уже появлялись первые завязи. Ее верхние ветки уже переросли высоту лоджии, на которой он так любил сидеть в своем кресле. Георгий вспомнил, как сын ловил в сквере крупных зеленых кузнечиков, рассовывал их по горшочкам с цветами и ждал пока дедушка проснется в кресле. Кузнечики прыгали на дедушку, дедушка вскрикивал от неожиданности, а маленький внук визжал от смеха.

Людей на аллее становилось все больше. Никто не улыбался, никто не смотрел вдаль и возникало ощущение, если бы кто-то крикнул: по-мо-ги-те! — все прошли бы мимо, не обернувшись. Все смотрели в землю, как будто в ней видели спасение от происходящего вокруг — спасения, от свалившихся на них проблем и бед. Трудности жизни людей склонили, как склоняет обильный снег ветки деревьев к земле.

Георгий медленно шел по аллее в направление большой улицы — Логойский тракт, по которой ходили трамваи. Далее её пересекала улица Волгоградская, которая ранее была Сталинградской. Это было следствием и проявлением, так называемой хрущевской оттепели в истории большой страны. Этот маленький, бесформенный и злобный человек, опозоривший страну стуком своего башмака по трибуне ООН, следуя государственной традиции, личной беспринципности и наглости, решил спасти свою неспособность управлять огромной страной авантюрным лозунгом: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!».

Этот лозунг, в его молодости, висел на многих домах и заборах Минска. Георгий — ученик пятого класса, услышав от кого-то, что коммунизм – это когда, от каждого человека требуется по способностям, а за это он получит по потребностям, не очень понимая всех тонкостей, мучил отца бесконечными вопросами:

Папа, а что произойдет, если все сразу захотят шоколад «Три медведя» вместо леденцов? А что будет, если все сразу захотят пойти в кино на интересный фильм, а кинотеатров не хватает? А что будет, если все захотят съесть самое дорогое мороженное?..

Отец, как мог пытался объяснить Георгию, когда и как скоро это произойдет, стараясь, чтобы эта глупость не подорвала веры взрослеющего сына в светлое будущее.

Это был первый обман, первая продуманная, осознанная ложь властей. Ложь, брошенная целому поколению, которая осталась в сознании Георгия навсегда. Ложь, только ради того, чтобы усидеть на троне…

Дальше по улице Волгоградской был пивной бар, в который Георгий вместе с отцом иногда заглядывали. Как правило, это происходило, когда Георгий приезжал в отпуск, а позже в командировки, после назначения из академии в Беларусь. Пивной бар не претендовал на особые изыски, но вяленая рыба, сыры, самые простые бутерброды и вполне сносное пиво — там всегда были. Отец очень любил, когда получалось, быть там вместе с обоими сыновьями. Именно в этом месте, они разговаривали честно и откровенно, делились своими мыслями, ожиданиями и планами и не только по военным вопросам. Отец гордился сыновьями.

Михаил шел по стопам отца. После увольнения отца из армии, продолжил преподавательскую деятельность на этой же кафедре — фактически принял эстафету. Георгий тоже шел по стопам отца. Отец, до перехода в училище, командовал зенитным ракетным дивизионом под Минском — одном из первых в Белоруссии. Позицию дивизиона и «финские» одноэтажные домики, для семей офицеров, построил силами необученных солдат за одно лето и начало осени. Этот дивизион пережил своего создателя.

Георгий прошел эту должностную ступень до поступления в академию. Это была одна из самых тяжелых и сложных должностей в его военной жизни. Ближе к завершению учебы в академии, руководители несколько кафедр предлагали Георгию остаться в адъюнктуре, для продолжения научной работы, но он отказался, предпочтя преподавательской деятельности службу строевого командира.

Сыновья, в свою очередь, гордились отцом — ветераном войны, орденоносцем, умным и интеллигентным человеком, душой всех компаний. Роль тамады на кафедре была закреплена за ним по умолчанию, ведь он был грузином, а значит знатоком застолья.

Еще издали, Георгий обратил внимание на отсутствие обычного оживления, которое всегда царило в это время перед пивным баром. Подойдя ближе, он увидел немытые окна и полосу приклеенной желтой ленты, на которой была надпись: «Сдается в аренду».

Что-то внутри, в сердце дрогнуло… Резко развернувшись, Георгий быстрым шагом пошел обратно домой по улице, которая теперь стала ему совершенно чужой. Умерло еще одно прошлое, которое ушло вместе с отцом, оборвалась еще одна ниточка, которая связывала живущих с ним… Злость в нем нарастала с каждым шагом, звук от которых превратился в барабанную дробь, зовущую на битву… Злость внутри росла на всех и на всё: «Вы меня не раздавите… Вы меня не поставите на колени… Я поднимусь всем мерзавцем назло…»

С такими мыслями он дошел до дома, в котором его ожидали любимые люди.

Увидев Георгия, его побледневшее лицо, его горящие глаза, Мария взволнованно спросила:

— Георгий, что с тобой? Ты весь бледный.

— Не волнуйся, милая! Я таким и должен быть. Я сегодня похоронил отца…