Люда сделала тебе массаж ноги. Ты плакала. А когда она уходила домой, с тобой случилась истерика. Ты оставалась на ночь одна в палате и испугалась, что если тебе станет плохо, то даже некому будет позвать врача, потому что звонок не работает, а санитарка только и знает, что смотрит сериалы по телевизору. До неё не докричишься. Людмила сказала, что ей даже пришлось на тебя накричать, чтобы привести в себя.
Сразу по приходу домой я написал Люде в «Одноклассниках»:
«Я сегодня весь день просто с ума сходил. Перенервничал до такой степени, что боялся домой идти, потому что у меня всё было написано на лице».
Люда ответила: «Я сама так нанервничалась, пока звонила, ждала, ехала, успокаивала, что теперь вот упала и лежу…».
Дальше мы обменялись такими сообщениями:
Я: «Будем посылать Тоне свою положительную энергию. Что по этому поводу говорит твоя дочь – можно так вот, на расстоянии, помочь человеку?».
Люда: «Катя говорит, что можно и нужно… А ещё нужно молиться».
Я: «Тогда я буду молиться. Как умею».
Люда: «Давай… Умеешь ты сильно».
Моё лицо всё-таки меня выдало. Увидев в моих глазах печаль и озабоченность, Лена дождалась, когда после ужина дочь уйдёт к себе в комнату, села рядом со мной на диван и спросила напрямую:
– Ты её любишь?
Отпираться было бесполезно, да и не хотелось. Я вздохнул.
– А меня ты любишь?
– Я тебя тоже очень люблю, – сказал я искренне, одновременно радуясь, что могу вот так в завуалированной форме ответить на первый вопрос жены.
Мы помолчали. Лена растерянно пожала плечами.
– Не понимаю, как можно любить двух женщин одновременно… Разве так бывает?
Я любил свою жену. Я любил тебя. Мне было жаль вас обеих. Но я не стал этого говорить.
А больше мне сказать было нечего.
* * *
На следующий день я после работы поехал в церковь. На часы не посмотрел, наивно полагая, что доступ к богу круглосуточный. Было уже темно. Возле церкви горели фонари, будто призывая прохожих не проходить мимо. Но как только я переступил порог храма, меня тут же остановили:
– Церковь закрывается, – встретила меня в приходе высокая худая женщина с хмурым лицом и в чёрном подряснике до пола.
Нет, это невозможно…
– Я ненадолго. Я уйду, как только скажете… Пожалуйста…
Мой взволнованный вид озадачил женщину. Она помолчала, затем продала мне две свечки и, выслушав сбивчивые вопросы, показала в уже полутёмном помещении храма большую икону преподобного Серафима Саровского и икону святого Пантелеймона. Сказала, что Пантелеймон отвечает за здоровье. Я кивнул и подошёл к Серафиму Саровскому.
Преподобный Серафим испытывающе глядел на меня, а я на него.
Что говорят в таких случаях? Какие слова? Какие молитвы? Я никогда не знал ни одной молитвы, потому что вырос в атеистической семье. И как вести себя в церкви, тоже не знал. Я просто стоял и смотрел на отца Серафима. А потом из меня слова полились сами собой.
«Батюшка Серафим, ты всё знаешь… Ты знаешь, как я люблю Тоню, как много она для меня значит. Я очень хочу ей помочь. Очень! Но сил моих, возможностей моих не хватает. Батюшка Серафим, пожалуйста, помоги! Помоги Тоне. Дай ей силы, дай ей терпение, дай ей надежду. Помоги врачам. Помоги им понять, как лечить Тоню, как вернуть ей здоровье. Помоги мне. У меня есть только моя любовь, и если это возможно, пусть любовь моя обретёт исцеляющую силу. Пожалуйста… Батюшка Серафим… Я так её люблю…».
Возле иконы целителя Пантелеймона зажёг вторую свечу. А через несколько минут боковым зрением увидел за собой высокую чёрную фигуру. Я обернулся.
– Храм закрывается, – твёрдо сказала мне женщина в чёрном. – Оставляйте свечи. Я их сейчас затушу, а завтра утром зажгу.
Я молча кивнул и вышел из храма.
В церковь я ходил редко. Только когда сильно прижмёт. И всякий раз, подходя к церкви или выходя из неё, испытывал неловкость. Я знал, что нужно креститься, но креститься при посторонних стеснялся. Вот и сейчас, выйдя из дверей храма и приостановившись на паперти, замялся. Мимо шли две женщины и о чём-то оживлённо разговаривали. Я замер. Потом вспомнил, как я сам наблюдал людей, которые крестятся. Никакого удивления или недоумения они у меня не вызывали. Повернулся лицом к церкви и неуклюже перекрестился.
Женщины прошли мимо, не обратив на меня внимания.
Глава шестая
Испытание жизнью
Дома меня ждало сообщение от Людмилы:
«Рома, отзовись! Я хочу поговорить с тобой».
Я отозвался.
Казалось, я уже всё про тебя знаю. Мы давно переписывались с Людой, и на все вопросы я получил ответы. В этот день я понял, что знаю о тебе очень мало. Я бы, наверное, так ничего и не узнал. Но Люда мне рассказала. Не думаю, что она этого хотела. Так получилось.
В тот день Людмила ездила к тебе. Написала, что ты очень подавлена. В телефонном разговоре с мамой ты вдруг попросила похоронить тебя возле дедушки и бабушки, и чтобы там же похоронили Игоря. Мама в слёзы, давай звонить Людмиле: что это Тоня об этом заговорила? Ей так плохо? Люда бросилась к тебе. Весь вечер разговаривала с тобой, пытаясь успокоить, но разговор всё равно получился грустным. Ты сказала Людмиле, что у тебя такое состояние, будто из тебя высосали всю радость жизни. Что всё бесполезно. Ты ничего не хочешь, и пусть все оставят тебя в покое.
Ну, ничего не получается!
Не получилось с фистулой на руке. Не получилось с искусственным сосудом. Пока кровь для очистки берут через временный катетер. Он рассчитан на месяц, но у тебя стоит уже четыре месяца, и менять его не собираются. С этим катетером нельзя мыться и всё, что ты можешь себе позволить, это обтираться мокрой тряпочкой.
У тебя нет сил, и врачи не могут объяснить, в чём дело. В организме скапливается лишняя вода и доктора постоянно твердят, что надо меньше пить. А ты и так считаешь каждый глоток. Начала болеть пятка прооперированной ноги и тебе больно становиться на неё. Ты проголодалась, но не смогла дойти до холодильника и расплакалась.
«Пока я сидела у неё, успокаивала, пока ехала домой, я бодрилась, – писала Людмила. – Но только закрыла за собой дверь – и разрыдалась. Что делать? Как ей помочь?».
Чуть ли не через слово Люда вставляла грустные жёлтые рожицы, из глаз которых катились слёзы…
Я вспомнил мучивший тебя вопрос и в бессильном отчаянии написал Люде:
«За что же Тоне это наказание?».
И вот здесь, наверное, Людмила не выдержала.
Люда: «У Тони всегда была возможность вести другую жизнь. Но она выбрала эту жизнь, а вместе с ней выбрала и свою болезнь. И мы ей в этом помогли».
Я: «Ты хочешь сказать, Тоня сама себя наказала?».
Люда: «Ром, ты даже представить себе не можешь, как Тоня жила все эти годы!».