Игорь, домой!

— Я действительно порой прикладываю много усилий, чтобы не совершать… Ну, то есть мне периодически приходится сдерживаться… Ради Наташеньки я могу пойти на компромисс с Ольгой, это верно… — Хрящ говорил медленно, как хозяин, которому не было нужды никуда торопиться. — Даже, ты знаешь, в последнее время для меня дом — это как минное поле, сделай я лишнее движение — все может взорваться. На работе я отдыхаю, а дома я в тылу врага. Но у нее есть заложник, и каждый вечер я будто веду переговоры, чтобы все закончилось миром.

Хрящ снова выпил, сморщился. В последнее время он очень много пил, и алкоголь уже перестал расслаблять, пьянить, успокаивать, радовать, щекотать вкусовые рецепторы. Осталось только отвращение. Но и остановиться он уже не мог.

— Но ведь это ненормально, — сказал Хрящ.

— Ненормально, — подтвердил Костян.

Он пропустил выпивку и был рад этому.

— Но вот, в чем беда, — сказал Хрящ, прожевав пару кусков стейка. — Я внутренне с этим не согласен. И не сегодня завтра я могу не выдержать. Ты меня знаешь. Я ни разу не тронул Ольгу, ну то есть по-серьезному. Но ты даже не представляешь, как у меня руки чешутся!

Он для убедительности поднял сжатый кулак — все еще крепкий, твердый и тяжелый как желвак. Набитые когда-то давно на костяшках роговые мозоли за годы сытой жизни успели сойти, но кожа оставалась грубой.

— Я ломаю все в доме, Наташенька уже дерганая от всего этого, но я ни разу не тронул Ольгу. Потому что, если я ее трону…

Константин понимающе кивнул и уставился в свою пустую тарелку.

— Если я ее трону, она же не выдержит удара. А знаешь, что самое плохое?

Костян посмотрел ему в глаза. Он догадывался, что Хрящ хочет сказать.

— Я хочу убить ее, — Хрящ налил еще водки. — Просто очень сильно ударить однажды, — он помолчал. — Но я этого не сделаю из-за Наташеньки.

— Давай, чтобы у нас хватило сил, преодолеть все это, — поднял стопку Константин. Они выпили.

— И иногда, я думаю, чтобы избежать беды, уж лучше развестись. — Хрящ заметно опьянел.

— Нет, это не выход, — сказал Константин. — Себя погубишь и Наташеньку тоже.

— В смысле?

— Нельзя ей лишаться отца. Знаешь, что тебе действительно нужно сделать? Покаяться, Паш. Твое прошлое тянет тебя вниз. Надо порвать с ним. И это проще всего, и это всех спасет…

И тут вдруг Хрящ хищно улыбнулся:

— А я все равно добьюсь своего! Я заберу Наташу себе! — Хрящ с вызовом уставился на Константина, будто это у него он собирался отсудить ребенка. — И пусть она хоть всю Москву на уши поставит, я ее ей не отдам!

Костян понял, что разговор окончен, Пашка принял решение, и теперь его уже не переубедить. «Я буду молиться за тебя», — пообещал он ему мысленно.

Они еще долго сидели, разговаривая о том и о сем, но старательно избегая тем развода, возможной эпидемии и заведшегося в их городе серийного убийцы. Принесли еще графинчик. Хрящ настаивал заказать и еще, но Костя смог настоять, что уже хватит. И все равно вернулся домой уже глубокой ночью и очень пьяным. Хрящ же, как ни в чем ни бывало, укатил в ночь на своем «рэндж ровере».

Константин поднимался на третий этаж наперегонки с постоянно ускользающим куда-то сознанием. В дверях его встретила Настя.

— Костя, ты видел который час? Ты ничего не сказал, не написал. Ужин остыл.

— Мы с Пашей, ну… короче, надо было поговорить.

— С Пашей? А как же я? А как же дети?

Константин отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

3

Это был один из тех немногих вечеров, когда Игорь чувствовал себя… Нет, не прекрасно. «Прекрасно» — это очень сильное слово. А он был просто рад. И это чувство спокойной радости — необоснованное, нерациональное, необъяснимое — согревало его изнутри. А когда он нашел еще и с десяток монет, то почувствовал, как эта радость растет и распускается словно бутон. Он будто выиграл в какой-то несложной детской игре, и за победу ему полагался приз.

Так что он решил побаловать себя и поужинать в пельменной. Нет — в той самой пельменной. Было очень вкусно, а у него разыгрался аппетит… В итоге он взял и вторую порцию рыбных пельменей с лучком, чесночком и фаршем из трески. А потом решил, что заслужил сегодня дополнительную прогулку и чашечку кофе.

Это определенно был очень хороший вечер.

Было уже очень поздно, он вышел на свой привычный маршрут к железнодорожному вокзалу, где круглые сутки работала кафешка. Ему нравилось там быть. Хотя точнее было бы сказать, что он привык там быть. Любое другое кафе отталкивало своей незнакомостью и непривычностью, а на вокзале он бывал часто. Он приходил туда, чтобы посмотреть на людей. Увидеть в них то, что ему никогда не суждено испытать. Он видел радостные и грустные лица. Видел встречи и расставания. Видел ужас и бессилие безнадежно опоздавших. Видел огонь в глазах опоздавших небезнадежно и вынужденных заскакивающих на ходу в последний вагон. Он видел тоску напряженных рационалистов и веселье подвыпивших романтиков. Вокзал был тем местом, где люди представали в своем первозданном виде — живыми и искренними. Здесь для кого-то ломался привычный образ жизни, кто-то выходил из зоны комфорта, перед кем-то открывались новые возможности и начиналась новая жизнь.

Как это просто: сядь на поезд, и твоя жизнь поменяется. Для других просто. Не для него. Он не мог изменить свою жизнь, просто заскочив в поезд. Потому что каждый день с четырех дня и до девяти вечера он был прикован к своей квартире и своему шкафу. Шкаф даже стоял на том же месте, что и 30 лет назад.

Игорь регулярно думал о том, каково это — сесть в поезд, уехать далеко-далеко от своей квартиры, от своего шкафа? Каждый день на вокзале сотни людей садились в поезда и уезжали куда-то, и сотни же возвращались домой, привозя массу впечатлений. А он мог только смотреть на них и пробовать угадать по их лицам, что же они пережили там за пределами его маленького мира. Но как можно угадать то, что сам никогда не видел и не чувствовал? И не увидишь и не почувствуешь уже никогда?

Однажды в молодости, лет в 25, он в порыве безумия и отваги, преисполненный веры в себя и свою исключительность, решился на отчаянный шаг. Он подумал, что сможет подгадать расписание поездов таким образом, чтобы вечером каждого дня оказываться в гостинице или любом другом изолированном пространстве — хоть бы и в туалете. Ему казалось, что у него получится найти, где закрыться и отсидеться, спрятавшись ото всех. Разумеется, ничем хорошим эта авантюра не закончилась.

Вспоминать то, что он пережил тогда, было просто невыносимо. Путешествие продлилось всего один день, но ему хватило — он буквально чуть не умер. Спасла его только крепость молодого организма. Но все равно домой он вернулся больным и разбитым. Оставалось в очередной раз признать поражение.

Но на вокзал он ходил часто, тот будто давал ему какую-то смутную надежду…

Игорь дошел до остановки и дождался троллейбуса номер 4, который шел минут 30 — как раз до вокзала.

Народу в троллейбусе было уже немного, и ему даже удалось сесть на свободное место сзади над колесом. В троллейбусе было тепло, стекла покрывал иней. Игорь дыхнул на окно и растер перчаткой небольшой иллюминатор, хотя за окном было темно и лишь редкие огни пробегали мимо. Сверху над его иллюминатором был отпечаток ладошки, а справа выцарапанный на инее смайлик. Он уставился в салон, привычно погрузившись в свои мысли.

Даже в такие радостные дни как сегодня, он не переставал думать о том, что его неполноценная жизнь как-то все равно отпечатывается и на его настроении тоже, создает в нем какой-то комплекс неполноценности, вплотную упирающийся уже в травму отвержения. А отсюда и все его недопонимания с окружающими: коллегами, соседями, случайными встречными на улице… Люди как собаки чувствовали его настроение и чурались его как прокаженного. И он устал от всего этого, бесконечно устал стараться выглядеть полноценным среди полноценных.

Чуть впереди от него слева сидела молодая пара. Чернявый парень с залысинами повернулся к окну и пялился в такой же, как у Игоря, иллюминатор, а его девушка увлеченно и с большим знанием дела в чем-то его отчитывала. Она делала это нарочито громко, чтобы все в троллейбусе отметили ее ум и правоту. Методично и ритмично, с театральными паузами, которыми позавидовал бы сам Станиславский, с широкой гаммой тонов голоса, которыми она ловко отмечала, где он был не прав, и как надо было поступить, она что-то втолковывала ему.

Парень молчал, и продолжал смотреть в окно. Игорь мог только гадать, в чем секрет его безграничного терпения.

Радостное настроение Игоря и эта забавная пара отвлекли его от мыслей. Какое-то время он наблюдал за ними, пока они не вышли через пару остановок. Игорь заметил, что на остановке нравоучения продолжились, но парень взял девушку за плечи и поцеловал.

Это было неожиданно, хотя, поразмыслив, Игорь подумал, что он поступил бы так же. Хотя как он мог знать, как бы он поступил, если никогда не был в таком положении, в таких отношениях с девушкой? Точнее он вообще никогда не был ни в каких отношениях с девушкой. Но то, как поступил парень, казалось ему определенно правильным.

«Надеюсь, у них все будет хорошо», — подумал Игорь.

До вокзала оставалось еще пару остановок. Они уже ехали по центру, огней за окном стало заметно больше, по улицам все еще гуляло много горожан.

Он давно привык к особенностям своей жизни и налагаемым ею ограничениям. И да, у него тоже случались радостные моменты, и даже целые радостные дни как сегодня. Опять же, не стоит отрицать, в его состоянии было очень много интересного и захватывающего. Он был твердо уверен, что многие дорого заплатили бы, чтобы оказаться на его месте. Не навсегда, разумеется: попробовать, взять самое веселое и увлекательное, а всю остальную тяжесть вернуть Игорю — пусть дальше тащит этот крест сам. Иногда он с тоской вспоминал, те счастливые времена его юношества, когда он действительно получал удовольствие от своего положения. Но это время давно прошло, и сегодня у него были лишь серое настоящее, необходимость с четырех до девяти сидеть в шкафу, тягостные мысли о смысле жизни, да незамысловатые развлечения вроде поиска монет или неудачной авантюры с «Корветом».

А что дальше?

У многих семьи, дети.

А он так и будет запираться в шкаф по вечерам?

Игорь подумал не без улыбки, а разве многие вокруг живут как-то по-другому? Разве многие в вечернее время не залипают перед телевизором или в Интернете? В этом все люди где-то с ним похожи: также бесцельно тратят время по вечерам. Выходит, всем можно раздать справки из психушки? Но все же было одно принципиальное отличие: в их власти было не смотреть телевизор или не читать ленту новостей, у Игоря же никогда не было ни такой возможности, ни выбора… Но зато была надежда, что этот порочный круг можно как-то сломать, как-то заскочить в поезд, который увезет его в счастливые края. Но как? Время шло, ему было уже 38, а все становилось только хуже. И сухое, исхудалое лицо в зеркале каждый день лишь подтверждало это.

Почему он не женится?

Игорь вышел на остановке напротив вокзала и привычно побрел в здание. Скоро должен был прийти поезд из Москвы, и парковка перед вокзалом была заполнена машинами встречающих и такси.

Мысли о женитьбе были еще больней, потому что лишний раз напоминали о травме отвержения. Никакая девушка, да уже и женщина, просто не согласится быть с ним. Кому нужен такой муж, который каждый день запирается в шкафу? Никто не захочет строить настоящих отношений с таким, как он. А найти девку или бабу, которая позарится на его скудный достаток или возможность ходить налево, пока он в шкафу… Таких Игорь и сам не хотел. Ведь когда два сердца объединяются, они ищут в первую очередь любви, а не выгоды.

Игорь вспомнил того чернявого парня, который поцеловал свою женщину-пилу. Со стороны могло показаться удивительным, что они вместе.

Он сел в кафе, взяв латте макиато. Вкус пельменей все еще был во рту — он изрядно объелся двумя порциями — и напиток как нельзя лучше балансировал ощущения.

Женщина за прилавком улыбнулась ему: он часто бывал здесь.

Игорь любил это место. Кафе было старым, оно существовало здесь со дня основания вокзала, и работало до сих пор. Когда-то давно, когда он ходил сюда с мамой и папой, это было единственное кафе на вокзале. Потом эпоха сменилась, и по всем углам, как грибы после дождя, повылезали одинаковые модные кафешки с одинаковыми кофе-машинами, которые обслуживали молодые девушки, украшенные тату и пирсингом. А здесь, как и 30 лет назад, работали женщины в возрасте, будто бы тоже вышедшие из тех давних времен и принадлежащие к древним и гордым династиям тружеников прилавка.

Под кофе хорошо думалось, даже мысли про девушек и женитьбу были не такими болезненными. И конечно, он вспомнил Олю, хотя никогда и не забывал ее. Это была его первая и единственная любовь, так ужасно во всех смыслах оборвавшаяся. Он прикусил губу, чтобы прогнать эти мысли, но как наяву опять услышал мамин голос «…отравилась таблетками, спасти не смогли…», опять вспомнил себя с букетом и тот ужасный день, когда все сломалось… Игорь закрыл глаза, прогоняя воспоминания. Радость улетучивалась, и на ее место приходил тягостный маслянистый мрак безысходности.

Стоп. Нельзя прошлому давать власть над настоящим.

В зале ожидания людей было немного — толпа из московского поезда успела разойтись. Время близилось к полуночи, и сейчас здесь остались в основном те, кто зашел на вокзал погреться или просто потусить. Но были, наверняка, и те, кто ждал следующего поезда. Игорь помнил, что до него еще больше четырех часов, но не раз замечал, что многие пассажиры начинают ждать ранние поезда еще с ночи. В левом ряду кресел, прямо у центрального прохода сидела девушка, и Игорь подумал, что она как раз из таких. Другой причины, по которой она бы сидела на вокзале в такой поздний час, он представить не мог. Разве, что убежала от своего парня, и ей совсем некуда пойти.

Внешность девушки была простой, но очень милой: невысокого роста, ухоженная, аккуратно и не вызывающе накрашенная, светлые волосы сзади собраны гребнем. Одета тоже скромно: в укороченный серый пуховик, черное платье чуть ниже колен, теплые серые колготки и черные сапоги — недорогая практичная одежда, наверняка из местного магазина шмотья с гордым названием «Московский стандарт» и хозяевами-армянами. Она распахнула пуховик и размотала шарф, скорее всего потому, что в зале было тепло, но Игорю подумалось, что таким образом она будто говорит всему миру о своей открытости.

Девушка вяло листала экран смартфона, явно пытаясь убить время. От монотонности действий и совсем не увлекательного контента ее глаза иногда закрывались, и она клевала носом.

Игорь наблюдал за ней, прячась от своих мыслей.

Он уже почти допил кофе, когда в зал ожидания ввалились трое молодых — чуть за двадцать — и очень шумных парней. Багажа при них не было, так что вряд ли они пришли сюда ждать четырехчасовой поезд. На вид обычные студенты, возможно, колледжа или института — возраст подходящий, да и беззаботность истинно студенческая, работающая молодежь редко шатается ночью по вокзалам. Одеты парни были прилично, чего нельзя было сказать об их поведении: они громко смеялись, постоянно подкалывали и задирали друг друга. Матерились они при этом громко, обильно и бессмысленно, будто матросы, только что сошедшие с буксира.

Игорь прикинул, что раньше молодежь так не материлась. Он подумал, что в его молодости мат был своего рода жаргоном определенных групп, так или иначе связанных с риском и тяжестью преодоления себя. Мат выступал казачьей плетью, которой или защищались от других, или занимались самобичеванием. А еще его использовали спившиеся интеллигенты и инженеры, которые с помощью мата презирали всех вокруг, потому что никто их так и не понял. А бесспорными чемпионами матерщины и скабрезности были конченые алкаши, постоянно оттачивающие это «искусство» на своих уличных «совещаниях» под флакон «Тройного» или «Шипра». Среди них попадались и настоящие «артисты», имеющие за плечами какой-нибудь филфак и, подобно Нерону в лавровом венке, жонглировавшие бранью под восхищенными взглядами беззубых и красноносых собутыльников. Сейчас же, спасибо Интернету, коллективный разум настолько «продвинулся» в доступности и вседозволенности мата, что его стали использовать практически все, даже женщины.

Один из студентов сорвал шапку с товарища и закинул ее в зал ожидания. Это вызвало очередной приступ смеха и ругани, который резко захлебнулся, когда парни, проследив полет головного убора, заметили одинокую девушку. С одной стороны резко наступившая тишина принесла облегчение, с другой — было ясно, что это затишье перед бурей, и сейчас начнется что-то нехорошее.

Парни, развалившись, уселись напротив девушки.

— А у него, ну... сегодня день рождения, — сказал вместо приветствия один, показывая на своего друга.

Девушка напряглась, но постаралась быть вежливой:

— Поздравляю, — сказала она.

— Ха! — сказал все тот же парень с наглым взглядом. — На день рождения, ну... принято подарки дарить!

Игорь знал, что линейный отдел полиции работает на вокзале круглосуточно, и здание в любое время патрулирует минимум один наряд, следящий за порядком. Об этом знали и участники развернувшейся мизансцены, так что вряд ли ситуация могла зайти слишком далеко. Однако Игорь заметил, что девушке было не по себе.

— Надо что-то подарить, — не унимался наглец, подбадриваемый смешками друзей. — И не обязательно, ну… какой-то там предмет, ну… или там открытку, или там, ну… носки. Можно и что-то другое подарить. Ну… ты понимаешь?

— Не понимаю, — сказала девушка, хотя прекрасно понимала.

Игорь обежал глазами зал, немногочисленные ожидающие либо были погружены в экраны смартфонов, либо дремали, либо усиленно делали вид, что ничего не происходит. Хотя, пока ничего особо возмутительного и не происходило.

Игорь испытывал странные чувства. Он с самого начала был неким образом вовлечен в эту историю. Хотя бы потому, что рассматривал девушку еще до того, как зашли эти парни. Он чувствовал, что ему надо бы как-то вмешаться. Но как? Он прекрасно понимал сидящих в зале ожидания: даже оторвись он от книги или телефона, услышав громкий наглый голос парня, он бы тоже предпочел сделать вид, что все в порядке, и вряд ли бы решился подойти к нарушителям спокойствия. Но он-то все видел с самого начала, будто вся эта сцена разыгрывалась специально для него.

Игорь, борясь с собой, искал причину не вмешиваться.

«Что я могу сделать? — думал он. — Они же втроем меня так отметелят! Чего я добьюсь? Ведь они же просто разговаривают».

Но что-то толкало его. И этот день — такой радостный — будто придавал ему сил.

— Поехали с нами, — сказал третий парень. — Не пожалеешь! Ты ваще чего здесь сидишь?

— Поезда жду.

— Какого еще поезда! Все поезда уехали давно!

Именинник сказал:

— Мне нужен подарок! А то буду плакать!

— Эй, подруга, ты же, ну… не хочешь, чтобы он, ну… заплакал?

— Не хочу.

— Ну! — он развел руками, его куртка распахнулась, и показалась заткнутая за пояс бутылка пива.

Именинник начал кривляться, изображая, что плачет. Это выглядело глупо и убого, а не смешно, но нукающий все равно захихикал, а затем, пытаясь говорить серьезно, сказал:

— Видишь, ну! Тебе надо ехать с нами!

— Ладно, оставьте ее! — вмешался третий. — Не хочет она с вами.

Девушка посмотрела на него с благодарностью.

— Ты откуда? На поезд опоздала, что ли?

— Ага, я из Песков. Электричка, ты знаешь, прямо из-под носа ушла, — она была рада, что в этой компании хоть кто-то способен на адекватный диалог.

— Ну, ты совсем! И что, ну… будешь всю ночь тут сидеть? — спросил нукающий.

В это время именинник опять сорвал с него шапку и кинул в сторону кафе. Шапка приземлилась в паре метров от Игоря.

— Э! Ну, не кретины ли! — нукающий пошел за шапкой.

— Сейчас бомжатня сюда набредет ночевать, — сказал третий. — Тебе это надо? Вонять будут, приставать.

Он нагло врал. Игорь знал, что бомжей на вокзале давно уже не было — полиция за этим следила.

Но девушка уже успела проникнуться к третьему парню доверием, и в ее глазах мелькнул испуг.

— Нельзя такой девушке одной на вокзале, — вклинился именинник.

Девушка бросила на него брезгливый взгляд, но когда товарищ отвесил ему подзатыльник, невольно заулыбалась.

— Пойдем с нами, пивка попьем, музлишко послушаем. А этих балбесов не бойся, они тебе ниче не сделают. Правда, Толян?

— Конечно! — охотно подтвердил именинник.

Рядом с Игорем наклонился подобрать шапку нукающий. Когда он выпрямлялся, Игорь заметил расфокусированный взгляд и неестественно расширенные зрачки — у парня явно сегодня алкоголем не ограничилось, он был под «солями»7, а то и чем-то посерьезнее.

— Ну, так что? — настаивал третий, вцепившись взглядом в девушку.

— Э! Ну... что там с подарочком-то? — вернулся первый.

— Заткнись, баклан, — третий толкнул его.

Игорь видел, что они уже почти добились своего, девушка была готова пойти с ними. Ночь на вокзале ее угнетала, а эти парни хоть и вели себя вызывающе, но среди них был один нормальный, который поможет, если что. Игорь также подумал, что и моральные запреты у нее были не такие суровые. Она вполне была готова на приключения, за этим, возможно, и приехала.

Если и была возможность перехватить девушку, то это был последний момент, когда Игорь мог это сделать. И он решился.

— Ну что? — настаивал третий, — Поедем?

Она улыбнулась ему.

— Ну, не знаю…

— Да, ладно, ну… мы нормальные, ну… на самом деле… — начал было нукающий, но девушка смотрела куда-то поверх их голов.

Они развернулись. Над ними стоял Игорь:

— Ребята, от девушки отстаньте.

Он сильно разволновался, был готов ко всему и уверен, что вот сейчас-то его точно отметелят. Но все произошло совершенно иначе.

— А что случилось? — спросил именинник. — Просто разговариваем.

— А мы и не приставали, — одновременно с ним сказал третий. — Вот девушка на поезд опоздала, помочь хотели…

— Ладно, пойдем, ну, — сказал первый, комкая в руке многострадальную шапку.

Они поднялись и двинули к выходу, нукающий даже пару раз боязливо оглянулся. Игорь заметил легкое разочарование на лице девушки.

«Слава Богу, пацаны нынче не те, — подумал Игорь с облегчением. — Но все-таки, чего они так легко сдались, даже не отматерили на прощание?»

Спустя мгновение ответ на этот мысленный вопрос выплыл из-за спины Игоря в виде наряда из двух полицейских. В их взглядах, скользящих по почти пустому залу ожидания, читались профессиональная скука и надежда хоть на какой-то инцидент, способный скрасить тоску ночного дежурства.

Полицейские оценили Игоря и девушку и прошли мимо. Игорь сел напротив девушки.

— Вы на поезд опоздали? — спросил он.

Она кивнула, всматриваясь в его лицо. Обращение на «вы» было ей непривычно.

— А почему в гостиницу не пошли?

Девушка слегка опешила — судя по всему, она и не рассматривала такой вариант, очевидно, что это не входило в ее планы, какими бы они ни были. Да и недешевы нынче гостиницы.

— Вы простите, что я заговорил с вами, но я заметил, что к вам…

— Да нормально все, — перебила она. — Спасибо, конечно…

Она сделала гримасу, по всей видимости, означающую что-то вроде «вы городские все какие-то ненормальные».

Игорь видя, что она готова к разговору, улыбнулся и показал на кафе:

— Хотите, кофе попьем?

— Ну да, можно. Только это… — она улыбнулась, — хватит меня на «вы» называть.

— Договорились, — он протянул руку, приглашая ее. — Меня зовут Игорь.

— А я Оля.

Имя обожгло его, но он постарался сохранить лицо. Он слишком давно вот так запросто не общался с девушками. Очень много времени прошло, и все прошлые попытки — такие жалкие и неудачные — неминуемо спотыкались об воспоминания. Об Оле. О его Оле. Хотя она никогда не была его. А называть ее он начал так, когда полностью перестал верить в успех, решил, что никогда не сможет наладить общение с настоящими девушками. И «его Оля» стала единственной женщиной в жизни. И даже больше, чем просто женщиной — она стала высокой идеей, которой он, как пыль и мусор ковром, закрывал все свои тягостные мысли и настроения, связанные с отсутствием любящей и любимой женщины рядом.

И вот сейчас перед ним сидела еще одна Оля. А вдруг та самая?

Эта Оля с удовольствием пила кофе с молоком, который оплатил Игорь. Она была очень рада общению: все же это было лучше, чем сидеть на неудобном и жестком кресле и клевать носом.

— А почему на поезд опоздала?

— Да загулялась, ты знаешь, зависла в магазинах со шмотками, хотя у меня и денег-то на них нет — вот дура… Но многое понравилось, ты знаешь, я бы все купила.