Род. Боги «покинули» нас

– Игумен Иссааками монастыря в Горжевске, это в Лифляндии.

– Веры вы какой?

– Католической веры мы.

Князь позвонил, появился служка:

– Этих устрой и глаз с них не спускать, посидят пока, пока не выясню. Увидите. Если что… сами знаете, что делать.

Когда Клава уходила в конюшню, отец сидел, понуро опустив голову, думал горькую думку. Зачем он с ней, как с пацаном, зачем. Строгость, конечно, нужна, но я переборщил, а вот как это исправить? Всё-таки девочка, нет у нас больше никого. Пойду в конюшню чуть позже и буду просить прощения, надо, надо её упросить, чтобы простила. Я же не со зла. Её слова, когда она уходила, пронзили его сознание:

– Я усвоила твой… не ваш урок, будет время – напомню.

Он ещё долго сидел, жена молчала. А что говорить, всё сказано, вот только что у Егора на уме, сидит, молчит.

Егор встал:

– Ладно, мать, схожу к старшему, попрошу заменить Клаву в конюшне и пойду у дочурки просить прощения.

– Ну, слава богу, дошло, догадался, ты уж поласковее, полегче.

– Ну что ты, разве я не понимаю.

Егор пришёл к Лучезару, всё ему объяснил.

Лучезар:

– Хорошо, я распоряжусь, я же тебе говорил, не пацан она, девок по-другому воспитывают… да и не мужики, бабье это дело.

– Да понял я, простила бы, на душе очень муторно. Ты уж пошли на замену, а я к ней за прощением.

Лучезар смотрит на удаляющуюся фигуру Егора.

– Не знаю, друг, не знаю, у девки твоей возраст самый что ни на есть плохой, переходный, строптивый, неуступчивый.

Егор остановился перед конюшней, тишина какая-то, стражника не видно, сегодня Василис, справный молодой воин, после ранения. Может, в глубине конюшни… Егор пошёл в глубину конюшни, никого нет, обратил внимание: один загон пуст, здесь вроде лечили степную лошадь, странно, дошёл до конца – тишина, только характерные звуки от лошадей. У Егора забилось сердце, что-то произошло, стал более внимательно осматривать стойла. Вдали увидел вроде сапог, подбежал, Василис связанный, во рту кляп, лежит без сознания.

Он быстро развязал Василиса, вынул кляп, потом по щекам ладошкой, тот приоткрыл глаза, увидел Егора и через силу:

– Степняк ушёл, девка с ним.

И потерял сознание.

Егор вынес его на свежий воздух:

– Ты полежи, полежи, я сейчас.

И он бегом поднимать тревогу.

Он бил в колокол, звон поднимал людей:

– Тревога, тревога!

Сбежались люди.

Лучезар:

– Почём шум?

– Степняк с Клавкой сбежали, Василис ранен, помогите ему. Я за ними.

Побежал в конюшню, за ним ещё трое молодых воинов. Они быстро на лошадей и в погоню.

Лучезар им вдогонку:

– Короткой… к степи… там перехватите, только на кромке леса остановитесь, осмотритесь, могут быть отряды степняков из-за пропажи их хана. Осторожно, ребята. По тропе они вышли на стражника, но он один, второй, помоложе, пошёл догонять по следу. Они оба стреляли на поражение, одна стрела вроде попала в голову, вторая – в бок девке, что прижималась к степняку.

Егор крякнул про себя:

«Лишь бы не убили, живой, доченька, будь».

Они решили разделиться: одни идут по следу стражника, а другие по короткой дороге выходить к степи, если что, перехватят. Связь между собой – крик филина, если опасность – кукушка.

Стражник, что пошёл по следам беглецов, был молод, шёл не надрываясь, по следам отметил: конь сбавил ход и остановился. Стал, крадучись, идти вперёд и в просвете между деревьев заметил коня. На земле беглянка, рядом какой-то силуэт. Так, двое, и он пошёл смелее. Недалеко прошёл, стрела вонзилась в правое бедро, он стал падать, боль пришла внезапно, как вспышка света, он не кричал, а хрипло, протяжно застонал.

Рядом появился обнажённый по пояс, со связанными руками беглец, посмотрел, оценил ситуацию, откинул в сторону лук, меч, забрал стрелы, всё молча. Он подошёл к лошадке, прижал её голову к своей, посадил девицу сзади, и они дальше поскакали к свободе.

Лишней крови не должно быть, мало ли что, вдруг перехватят, тогда… не буду об этом думать. Аепа знал: надо вперёд, там всё решится, одна его сила воли руководила им. Он чувствовал: Буран упорно шёл вперёд из последних сил. Лес стал редеть, первый признак – скоро степь, он не торопил Бурана, как бы ни хотелось, Буран не должен умереть.

По степи прошли метров сто, и ноги Бурана подкосились. Аепа успел соскочить, снял Клаву и склонил колени перед Бураном. Большие глаза Бурана смотрели на хозяина, друга и медленно закрывались, он выполнил своё последнее задание, пришёл в родную степь, он судорожно дышал, сердце со страшной силой гнало кровь, всё не успокаивалось.

– Друг мой, прости, прости, ты встанешь, только успокойся, ты сильный, – шептали губы Аепа.

Он гладил его, прижался к нему, успокаивал:

– Ты выполнил всё.

Весь мир был здесь: он и Буран, такова жизнь сущности степняка. Аепа никогда и никого в своей жизни не любил, не доверял никому, только один был преданный друг, который не раз спасал ему жизнь, и это Буран.

Аепа почувствовал, что кто-то его трясёт за плечо, он повернулся, это Клава трясла и показывала на пыль в степи. Это две группы всадников приближались. Аепа удерживал Клаву и сам, чуть не теряя сознание, дождался всадников. Жёстко приказал:

– Спасти ханум и Бурана, иначе…

И сам отключился.

Всё было исполнено, как велел хан Аепа, степняки были потрясены его видом: изуродованное лицо, истекающее кровью, вся спина в шрамах, видно, что избит, но его воля, да…

Стражники почти одновременно оказались у края леса, степь привольная впереди, между ними метров 600–700, и они увидели беглецов, как лошадь упала и все на земле, никуда не убегают, и они хотели кинуться к ним, но увидели, что с двух сторон конные отряды по 15–20 всадников скачут к беглецам. Не успеть, зря погибнешь, если кинешься к беглецам.

Тогда Егор вышел из леса, натянул лук, хотел сразить этого степняка, что увёл ложью дочурку. Егор не учёл в спешке силу ветра, стрела прошла мимо Аепы и вонзилась в грудь Бурана.

До этого за мгновение сердце Бурана остановилось, а удар боевой стрелы, как в бою, оживил боевого коня, Буран вздохнул и лизнул лицо Аепа.

– Кто стрелял… озолочу.

И потерял сознание.

С десяток степняков кинулись к одинокому всаднику у леса, но он быстро скрылся в лесу.

Стражники возвращались домой, по дороге прихватили раненого и доложили Громобою, что беглецы скрылись, их забрали степняки, он раненый, в каком они состоянии – неизвестно.

Громобой посмотрел на Егора:

– Займёшь место дочурки.

Удвоили охрану дальнего порубежья.

– Опять что-то степняки обнаглели, готовятся к чему-то, ждут.

Князь, когда дал распоряжение, вернее, приказ на убой слуг и охрану епископа и его самого, не находил себе места. Вот и сейчас прошло всего-то четыре дня, как нет его дружины, нет известий от воеводы. Не рано ли в воеводы? Молчит Гордон.

А если всё провалилось? Так это ему смертный приговор. Да нет… Гордон справится, шестьдесят наших, их около сорока, правда, матёрые, битые воины. Что ещё остаётся… только ждать.

Было у него под сотню норманнов, где они? Гордон со своими половину уничтожил за их зверства, остальных Громобой. И что странно, у Громобоя всего-то около двадцати стариков. Гордона нет, что припозднился. В мире что-то назревает, степняки совсем обнаглели, странные слова и намёки посла Тугоркана. Просит, предлагает, как приказывает: смирись и уйди под руку хана Тугоркана. Не бывать этому, он что, не помнит, как от Владимира эти степняки трусливо бежали, видать, забыли, силу набирают. Князей подкупают, запугивают.

Мало у меня людей, совсем мало, а если степняк налетит малой силой… отобьёмся ли, это большой вопрос. Жду, жду Гордона.

Стемнело, послышались тяжёлые шаги, в горницу вошёл раненый воевода Гордон.

– Приветствую тебя, княже, работу мы сделали. Только вот троих больше нет с нами и семеро ранены, кто как, четверо тяжело. Я гонца отправил Громобою, пусть знахарка Ефра и малая богиня с ней срочно к нам, время – это жизнь наших бойцов.

Князь насупился:

– Ты, воевода, мне всё по порядку и испей кваску, вижу, что ранен.

Гордон жадно припал к кувшину, утолил жажду, отёр усы.

– Мой человек шёл по следу этого епископа, он видел, как он с послом о чём-то договаривались, часа три о чём-то договаривались, обменялись чем-то и разошлись. Степняк резко прибавил хода и ускакал, как бы спешил или… Мои воины в удобном, проверенном нами месте ждали отряд норманнов. Как потом выяснилось, не простые воины, передовой разведывательный отряд, всю дорогу в боевом порядке, опытные воины, так ведут на территории врага. Половину мы из луков положили, а вот остальные приняли бой, особенно зверствовали трое, они как бешеные псы бросались в схватку, так и полегли наши трое.

Хотя нас было в два раза больше, тяжело досталась победа. Недалеко речка загиб делает и озерцо недоброе, вот там всё. У епископа нашли знак степняка, вот он.

И положил золотую бляху с изображением волка.

– Всю одежду, доспехи, оружие и лошадей прибрали, в дальнейшем смогут пригодиться. Местное население знает про это озеро недоброе, и название у него Тёмное, славится тем, что путники пропадают. Мы не успели предупредить епископа и его воинов, что нельзя делать у озера привал. По рассказам местных, из озера выходят прекрасные девы, которые и увели всех, мы не успели предупредить. Мы так торопились, как жаль. Мы даже дрались с этими исчадиями Нави.

И смиренно смотрит в глаза князя.

– Очень жаль наших молодцов, я распоряжусь, семьи получат вознаграждение за службу. Складно сказал, твои не проболтаются? И что ты сказал про какую-то богиню?

– А это… мы её малой богиней называем, и не только мы, она дочка кузнеца, у него ещё два сына. Так вот, они все попали под бурю и были сражены молнией. Все трое, они прятались под деревом, молния прошла через них, божественный случай, они были спасены знахаркой Ефросиньей, а может, так решил Перун. В это же время было уничтожено капище язычников, я докладывал вам. С тех пор Млада, Ладушка, видит болезнь и своей силой лечит, средний понимает языки, вы его видели, а старший близок к огню. Просковья говорит: боги ушли, но нам, людям, передали через детей знание и силу. Мои воины всё держат в тайне, лишнего не скажут. Да, вот ещё, один норманн допрошен с пристрастием, так он поведал, что они разведывательный специальный отряд, в соседнем княжестве ещё 250 таких же воинов, все недовольны жалованием, его нет. Но когда всё начнётся, они сторицей всё возьмут.

– Я понял тебя, воевода, значит, с двух сторон и не только нас, масштабные замыслы, людей надо поднимать. И Громобою скажи: хватит прятаться в горах, что и кого мы ждём, он знает. Пусть придёт, поговорю, и прибудет ваша богиня – мне доложишь.

– Громовой не придёт, опыт есть с Аслябием.

– Воевода… знай, что говоришь!

– Ладушку мы ждём с нетерпением.

Хан Аепа всегда после своих командировок, вернувшись в родной дом, всегда в первую очередь приходил к старому другу, преданному другу, который не один раз вынес с поля боя и единственному живущему на земле он верил. Но годы брали своё, Буран старел, но дружба оставалась. Он обнимал голову друга и шептал ласковые слова. Буран отвечал тем же, он просился в бой, поскакать по степи, но нет. Свидание обычно длилось около часа.

Аепа попросил пригласить Дарияшу-ханум к нему в гости.

После Бурана его ждала небольшого роста седая женщина.

– Повелитель, вы позвали, и я пришла, слушаю вас.

– Присаживайтесь, пожалуйста, уважаемая Дарияша-ханум, – показывает на столик. – Угощайтесь, не стесняйтесь, у нас долгий будет разговор.

Дарияша присела и очень внимательно смотрит на Аепу. Она его давно не видела, как он изменился, седина и потерял где-то глаз, говорят, был в плену, но сбежал благодаря девице, может, что знает про сына.

– Княжна, прошу, попробуйте, это очень вкусная выпечка, прошу. Ну хорошо, я что вас позвал… Я хочу, чтобы вы взяли под своё воспитание Класиахе, она ещё молода и не знает наших обычаев и язык. Она мне жизнь спасла дважды, помогла уйти из плена. Там, в её доме, над ней издевались и били. Я обещал ей, что она не будет знать, что такое голод, и никогда её не ударят. Помогите ей и мне, как когда-то и меня воспитывали.

Смотрит так просяще и ласково, вопросительно.

– Я обещал, помоги.

– Повелитель, твоё слово – закон для меня, говоришь, из дома сбежала. Родина, она-то одна, она же совсем девочка.

– Дарияша, я её не держу, она свободна в своём выборе, и она это знает. Как мне известно, мой отец вас тоже не держал взаперти, вы были вольны принять любые решения, но вы остались здесь.

– Вы правы, повелитель, я осталась здесь, мой второй дом, первый был уничтожен в горниле войны, нет моего рода, нет никого, так куда же мне было возвращаться, опять в драку за власть, княжество, вы же людей знаете. А здесь у меня сыновья. Не расскажете, что случилось со средним моим сыном, только косточки его привезли, и вы пропали.

– Я расскажу вам и простите меня за сына, в нём тоже наша кровь.

– Мы возвращались после завершения удачного похода и увидели одинокого путника на телеге, и мои воины, серьёзные воины, как дети, попросили меня возможности позабавиться с этим путником. Я и разрешил, не думая ни о чём, мы кинулись в погоню, азарт – глупая вещь. Нас было пятеро опытных воинов. Всё произошло быстро, жёстко, мои воины погибли, а я оказался в плену. Я до сих пор не пойму, как одинокий невооружённый селянин мог такое сделать. Не пойму. Но когда приду к нему в дом, я жёстко спрошу за всё, и гибель моих воинов, и твоего сына. Когда бежали из плена, Класиахе отвела стрелу и удержала меня от падения, будучи пронзённая стрелой. Вот тогда я и потерял глаз, у нас с ней одинаковые рубцы на голове. Вот такая печальная история. Она молода, но через несколько лет, сама увидишь, красавицей будет. Если согласна, то я прикажу, и твой дом будет всегда рядом с её.

– Как мне думается, она повторит мою участь.

– Да, примерно та, вы потеряли одно, но приобрели другое, ваша родина, ваши дети здесь, с нами. Я того же хочу… путь воина недлинный, тем более назревают события. Как бы ты ни играл со смертью в прятки, она тебя находит, но иногда не замечает до поры до времени.

– Повелитель, я согласна… Я свой опыт передам ей, научу выживать в вашем, т. е. в этом мире.

Так и появилась Дарияша-ханум в окружении Клавы.

Когда Клава пришла в себя, она не поверила, так не может быть, она одета в дорогую незнакомую одежду, слуги выполняют любую её прихоть, она не хотела, но они улавливали, что ей надо, о чём-то говорили и хихикали, она не понимала, и это напрягало. Клава внутри затаилась, она поняла, что всё, что обещал Аепа, исполнилось. Чтобы жить здесь, надо знать язык, и она жестом показывала на вещь, ей говорили, она сотни раз повторяла, она училась жить по-взрослому, и это в 13 лет. Её глаза, как застывшие стеклянные красивые бусинки, смотрели и запоминали, она поняла, нельзя показывать слабость.

Когда встречалась с Аепой – только благодарность за сказку. Аепа представил свою спасительницу старшему брату, хану Тугоркану. Она не показала, что ей больно, она очень внимательно смотрела на главного хана. Хан Тугоркан благодарил её за спасение брата Аепы из плена и сохранение его жизни.

Она поняла одно: сейчас решалась её судьба, и она должна ухватить за хвост птицу удачи. И эту возможность она не упустит. Но она одна, и некому подсказать, помочь, научить.

Появилась старая ухоженная женщина, представилась:

– Дарияша-ханум, меня попросил хан Аепа быть тебе наставницей, помочь научиться жить, как половцы.

Затихла, ждёт.

На лице Клавы нет никаких эмоций, глаза пристально смотрят.

Тогда Дарияша-ханум, улыбаясь:

– Тебя Клавой зовут, и я тебе не враг, не повторяй моей судьбы. Так мы учиться будем или мучиться в незнании?

– Учиться, уважаемая Дарияша… Дарья?

– У стен есть уши… Дарияша-ханум! В степи спокойно поговорим. А сейчас учёба, надо знать язык, и не один, их уклад и обычаи, поведение в жизни. Найму тебе тренера по владению оружием. У тебя есть нож?

– Нет, зачем?

– Жизнь подсказывает: надо иметь и уметь им пользоваться. Ты, я смотрю, девочка понятливая. Открытый разговор на родном языке. Ты должна, как и они, ездить верхом на лошади. Сразу договоримся: если будешь отлынивать, избегать учёбы, то закончишь здесь жизнь ненужной наложницей, что это такое, тебе говорить?

– Нет, не надо. Я всё сделаю, чтобы выжить в этом мире и прийти в тот, от которого меня… т. е. я ушла добровольно, сама так решила.

– Вот и славненько.

По просьбе воеводы Гордона Ефросинья, Млада и Первак в сопровождении Гостомысла, папа рядом, папа защитит, они прибыли и сразу приступили к лечению. Четверо бойцов были совсем плохи, на границе жизни и смерти, много потеряли крови. И тогда Млада сказала:

– Ефра, надо сделать переливание крови, иначе мы их потеряем.

Всё произнесено не голосом Млады, другим, старческим, и Ефра, не понимая, что за переливание, сразу согласилась. Раньше Млада просила папу сделать две острые трубочки из серебра, она объяснила, какие надо. Получилось две иглы, иглищи, их соединили тонкой промытой кишкой. Среди воинов были добровольцы, они согласились ради друзей спасти, и они это проверили в деле, за этим наблюдал Гост. Он видел, для чего и что надо переделать.

Кровь всё-таки заставили течь, так они остановили процесс ухода за грань. Все четверо прошли этот процесс, добровольцы были в недоумении. Смерть отступила, но ненадолго, она затаилась и ждала своего часа.

Князю доложили, что прибыли целители и с ними Млада и её брат, как его, Первак, странное имя. Вдвоём своими ладонями обеззараживали, прижигали, восстанавливали, вернее, помогали организму восстанавливаться, они не сшивали раны, а прижигал их Первак. Князь видел слабые искры из ладошек Млады и языки огня из пальцев Первака. Его брала оторопь, это немыслимо, это колдовство, так не должно быть. Но когда увидел, что кровь из одного человека льют в другого и он потом оживает… поверишь в божественное. И осознаешь, какие боги сильнее и нужнее.

Громобой, получив призыв воеводы о срочной помощи, сразу позвал Ефросинью и Младу, объяснил, зачем им надо ехать, и спросил, что им ещё надо взять с собой. Также он получил от воеводы распоряжение, приказ? Вернее, просьбу, смысл: пора возвращаться в свои дома.

Если с первым сразу принял решение и отправил целителей, то со вторым крепко задумался. Нет у него веры князю, они как бы являлись непокорёнными, ненаказанными, бунтари, враги веры… а если опять очередная дурь в голове появится??? Было у него желание, не желание, а приказ свыше всех убить, стариков, баб и детишек в том числе. Нет веры, свой зверь без клыков хуже пришлого зверя. Появится у него своя сила ратная, вспомнит и главных, как Аслябия.

– Повременим, надо разговор держать с воеводой. Достался нам правитель хуже степняка, своих людишек приносит в жертву, своих!!!

Он позвал Лучезара, Аслябия и Василису, сказал им о предложении князя, типа опалы нет, селитесь по своим домам.

– Не верю я, други мои, сначала убить, потом якобы помиловать, потому что зубы выбиты. Думаю, пока повременить, а на встречу с ним не собираюсь. Аслябий знает, что будет. Да и непонятно, что со степняками, я так думаю, готовятся, силы копят.

Василиса:

– А я ужо и привыкла под каменными сводами с муженьком беседовать по ночам, жизнь хороша, когда живая и свободная.

– Беседы о жизни – это хорошо, так что предложишь?

– Может, по домам, от сырости что-то спина ломит, граница под надзором, поговоришь с воеводой, возможно, и от своих в безопасности.

– Не у всех в домах подземка, если что внезапно… не спасёшься.

– Да не скажи, свой постучит… откроешь, а там свора головорезов, тем более им нечего опасаться, мы все приговорённые, для них нас нет.

– Ну ты, Аслябий, и нарисовал картину, может, к медведям убежим, с ними легче договориться, если что, Млада научит.

– Ладно, юмористы, поговорю с воеводой, и всё встанет на свои места, а пока повременим. Да, забыл, жду возвращения Корнея и твоего Горошка с новостями. Думаю, пришло время имена дать нашим маленьким воинам, Младе, Горошку и Перваку, согласны со мной? Василиса, вы думали?

– Да. Млада – Лада, она жизнь дарящая, как богиня. Горошек – Главдарь, одарённый знаниями и языками не по годам. Первак – Ярик, Ярыга, с огнём близок, как Ярило.

Корней с Горошком пришли к воеводе и сказали, что едут домой.

Воевода задумался:

– Погодь, я сейчас с князем поговорю, узнать кое-что и с вами поеду.

– Хорошо, дядя Гордон, мы здесь рядом будем.

Когда воевода ушёл, Корней, недолго думая:

– Ты, Горошек, особенно языком не болтай, в горы не поедем. Остановимся в доме моего дедушки Аслябия. Я знак своим дам, что прибыли.