Род. Боги «покинули» нас

Появилась надежда, там его боевой конь Буран, правда, есть незначительная рана, и он прихрамывает. Есть на чём, а остальное надо присмотреть в конюшне. Он смиренно опустил голову, показал своё повиновение, смирение. Это азбука разведчика.

Клава обречённо принялась таскать корм для лошадок, натаскала воды, хорошо, что недалеко, в самой пещере свой ручей. Она подошла к низкорослой лошадке, такая диковинная, для женщин, что ли, лошадка, погладила её, и палец за что-то зацепился. Она отдёрнула руку, лошадка вздрогнула, и Клава увидела, что это обломок стрелы. Доложить надо, иначе беда, и она пошла на выход.

У входа она встретилась с группой из двух воинов и небольшого роста мужчиной, у которого ноги и руки в путах. Она первый раз видит кипчака, удивилась и воинам сказала:

– Доложите Аслябию или Лучезару, что маленькая лошадка ранена, у него стрела торчит, нужен знахарь, иначе беда.

Аепа удивлённо посмотрел на деву, ей 13–15 лет, рослая, начала формироваться, даже заметно, лицо неумытое, но видно, что красотой будет блистать со временем. Зачем она здесь, кто распорядился, за какую провинность – в голове у Аепы. Злое, неулыбчивое лицо.

– Дева, тебе тут помощничка прислали, так что запрягай в работу, будет работать с утра и до вечера, за ним мы будем присматривать, так старший решил.

– Как тебя звать, чужой человек?

Аепа, семеня, подошёл, посмотрел ей в глаза, склонил голову в знак уважения и подчинения:

– Хан Аепа, госпожа, по-вашему – князь. Но мне радостно облегчить твой труд, красавица.

Клава опешила, произнесено на её родном языке с уважением и достоинством.

– Ха, Хан, как так можно?

И показывает на руки и ноги.

– Увы, как видишь, не одна ты, госпожа, наказана, сдаётся, жизнь моя решается не в мою пользу. Это уже произошло, позволь тебе помочь, жду вашего распоряжения, госпожа.

От такого обращения ей не по себе, Хан, Князь ей подчиняется.

– Пойдём, лошадку вашу покажу.

Они прошли до стойла раненой лошадки, стражник издалека наблюдал.

Они ещё не подошли, а раненая лошадка призывно заржала, била копытами. Аепа понял: это его боевой конь Буран, связанными руками обнял голову и своей головой прижался и шепчет что-то по-своему, лошадка успокоилась.

– Это мой боевой конь, мой старый друг, и ты в неволе.

Про себя: «Теперь вырвемся, мой друг, только надо потерпеть».

Он стал без приказа наводить порядок у степняков, это в крови. Клава молча наблюдала. Она видела встречу двух друзей. И какие приятные слова говорит: госпожа, красивая девушка, сам всё делает, ей никто не говорил, взрослые женатые, а мальцы не в счёт. Эх-х… она мечтательно закатила глазки.

Взрослый мужчина всё замечал, прокручивал в голове, надо действовать, приятные слова – бальзам на душу, нежное обращение – это путь к свободе.

За разговором и ласковыми словами у неё из головы выпала четвёртая лошадь, лошадь Гостомысла. Некормленая и необихоженная стояла уныло в стойле, что и заметил отец, молча указал на лавку.

– Па, па, я не успела, я сейчас.

– На лавку, – зло сказал отец.

Она легла, задрала без стыда платье.

Аепа засеменил к лавке и успел перехватить нагайку связанными руками. Смотрит в глаза злого мужчины.

– Позволь мне принять наказание, это я виноват в невыполнении вашего указа.

Тот молча кивнул, Аепа поправил платье:

– Позволь мне, уступи мне место, прекрасная ханума, – сказал тихо.

Она услышала, смотрит на отца.

– Значит, это ты помощничек, место свободно.

Аепа лёг и принял десять ударов нагайки, удары принял молча, без эмоций.

Отец Клавы:

– Домой придёшь, когда лошадь кузнеца накормишь, напоишь и уберёшь здесь всё.

Клава вскинула свою своенравную головку:

– Домой не приду, здесь с лошадьми и заночую, маме скажешь, пусть не волнуется.

Отец хмыкнул и ушёл.

– Этот злой мужчина… твой отец?

– Да… ненавижу, ненавижу здесь всё!

И зарыдала.

– Госпожа… мой дом – твой дом, и никогда тебе не знать голода, вкуса хлеба, и не коснётся твоего тела нагайка. Наша свобода в твоих руках.

Стражник стоял в стороне и не слышал их тихого разговора.

В проёме показалась внушительная компания, и у Аепы ёкнуло сердечко, не успел.

Но увидел девочку, что облегчила его боль, успокоился. Млада услышала, что лошадка ранена, позвала бабушку Ефру и Первака, их сопровождали два воина.

Клава пошла кормить и обихаживать лошадь кузнеца. А Аепа показал, где у лошадки застряла стрела, вернее огрызок, он сам обломил стрелу.

Лада прижала ладошки, пальчики заискрились:

– Бабуля, сделай надрез, а то братик не возьмёт эту палочку.

Ефра аккуратно сделала надрез. Лада одну ладошку положила на голову лошадки. Аепа что-то говорил на своём, конь терпел боль, боевой конь прошёл много битв и к боли приучен, терпел.

– Братик, ты взял палочку, пусти огонёк, пусть прижжётся, а то кровь идёт, и потихоньку тяни, не раскачивая, я помогу.

Две ладошки как бы усилили искры.

Аепа всё это видел и был в сильном удивлении. Мальчик стрелу тянул и стал прижигать, огонёк шёл из пальцев.

«Что это? Кто они? Дети колдунов или что это?»

Аепа не был религиозным фанатиком, верил, когда надо, его профессия это не позволяла делать, заниматься верой. Но это не поддаётся объяснению. Когда вернусь сюда, найду их и уговорю жить в моём ханстве без принуждения.

Лада закончила лечение, посмотрела на Аепу:

– Не болит.

– Нета, нета, спасибоко, спасибоко, моя друг.

И показал на лошадку.

– Всё заживёт, не переживай, дяденька.

– Спасибоко.

И кланяется в пояс, повернулся и засеменил в дальние ясли. Стал помогать, вернее:

– Класиале – ханум, уступи мне место, не порть свои ручки, я сам всё сделаю. Знай, мой дом – твой дом, нам уходить надо, срок пришёл, твоё решение, ханума.

– Я с тобой, ненавижу всё здесь.

– Тогда завтра и… а сегодня иди домой, узнай, не вернулся ли кто от князя, и прихвати чем… – показывает на связанные руки.

– Хорошо, хан Аеп, я готова войти в твой дом.

Как легко вовремя задурить не имеющую жизненного опыта дурную головку девочки. Она не знала, в какие лапы попала, она лишь инструмент к свободе, и таких в нужный момент просто бросают по достижении цели, как ненужную вещь. И Клава кинулась в это с головой, расчётливо, повернёт ли она судьбу или…

Клава приняла решение, она не могла больше выносить унижения. В её головке всё выстроилось, она убежит вместе с ханом, её здесь никто не уважает. Она ненавидит здесь всё и всех. И, как обговорила с Аепом, она пришла домой очень поздно, только после того, как навели порядок в стойле лошади кузнеца, накормила, напоила и вычистила её. Зашла в дом и сразу в свой угол, сама думает, что с собой взять. Какие вещи в дорогу у девочки в 13 лет, что на ней – вот и всё богатство, да, да, ножик. Она встала и тихо прошла к месту, у которого сидела её мама, она горестно на неё смотрит с соучастием, не с осуждением.

– Мама, прости меня, я много поняла, но жить здесь больше не могу.

– Что ты, доченька, что на тебя нашло, это твой дом, ну, погорячился папаня, но всё же прошло, он не со зла. До-оченька…

– Нет, мама… бить меня плёткой, как последнюю скотину… нет, ненавижу, уйду, уйду. Уйду к дальним родственникам, буду работать, батрачить, прости, мама.

– Доченька моя, ты подумай, тебе ещё так мало лет, уйти из дома всегда успеешь. Не губи себя. А я как? Я тобой только и живу.

За разговором Клава незаметно взяла нож.

– Устала я, мама, я до утра прилягу.

– Может, покушаешь, а… дочурка?

– Устала я, мама, утром.

Поздно очень пришёл усталый глава семейства, он за стол:

– Устал я что-то, жёнушка.

– А чё это ты устал, спрашивается, устал пороть нашу кровинку, единственную дочь, герой какой нашёлся. Ты знаешь, что она мне заявила, уйдёт от нас, ненавидит она тебя. Этого добивался, девке всего 13 лет, возраст становления характера, а ты чего добился?

– Да ты что… Ты что, успокойся, моя дорогая, я же для пользы её же, понять должна, не со зла, для воспитания. Может, чуток переборщил, утром поговорю, не поймёт… дурь надо выбивать.

– Я тебе дам… выбивать вздумал, ты у меня спросил, ирод. Дождёмся, уйдёт дитя неразумное, пропадёт. У неё сейчас эмоции от твоих действий преобладают, мозги сейчас не работают, вспомни себя в её годы. Что ты натворил, один Перун знает.

– Ладно, мать, утром поговорю, накормишь али как?

– Да накормлю я тебя, накормлю, окаянный.

Клава легла и всё слышала, появилось ли сожаление – нет, она закусила удила. Детский максимализм. В голове у Клавы сладкие слова хана Аепа: «Ты красивая, и никогда тебя не ударят и не попрекнут куском хлеба».

Наступило утро, отец поучительно говорил про воспитание и как оно пригодится в жизни.

– Да, несколько жёстко с тобой вёл, но это для твоей пользы, будут у тебя дети, тогда и поймёшь.

Клава склонила голову, молча слушала, но не слышала. Подняла голову:

– Мне пора в конюшню к лошадкам. Ваши уроки воспитания я запомнила, будет время – напомню. Спасибо, мама.

В конюшне встретилась взором с Аепом и указала в дальнее стойло, там она показала нож. Аепа нож спрятал и стал убирать.

– От князя известий нет?

– Нет, мои не знают.

– От меня далеко не отходи, как только нейтрализую охранника, уходим. Посмотрим, как мой Гром?

Гром радостно заржал, когда увидел Аепу, скалил зубы.

Аепа наклонился к нему и тихо-тихо:

– Сегодня и пойдём. Сегодня свобода или смерть.

Он ножом отрезал верёвки, стягивающие ноги, решил обрезать и освободить руки. Нож скользнул по верёвке, оголяя вплетённую цепочку.

– Ладно, ноги свободны, а с руками разберёмся.

Он сгрёб мусор и тащит по земле, чтобы не видны были ноги, семенил. За что-то зацепился, позвал охранника помочь дёрнуть, а то сил маловато.

Сегодня в охране Василис, здоровье поправилось, только мучили сильные головные боли. Он необдуманно подошёл, смотрит, а ему этот басурман показывает, что снизу надо дёрнуть.

Василис нагнулся, схватился за верёвку и тут же получил удар в темечко рукояткой ножа. Василис повалился, у Клавы округлились глаза, чуть не закричала от неожиданности и страха.

Но Аепа показал пальцем у губ:

– Тихо, тихо, он жив, только в отключке, свяжу, чтобы не мешал, и в путь. Выводи моего Бурана, уздечка есть, седло отсутствует, для кочевника не помеха.

Аепа взлетел в седло, закинул Клаву сзади:

– Держись крепко.

И они вырвались из конюшни и прямо в лес. Иногда Клава говорила, где повернуть, и они всё дальше и дальше удалялись.

Аепа увидел, что из-за деревьев показались силуэты двух дозорных, которые подняли руки – знак остановки. Аепа пришпорил Грома и прохрипел:

– Ханум, держись.

Две фигуры стражников отпрыгнули в сторону и быстро выстрелили из лука на поражение. Краем глаза Аепа видел в руках у стражников луки, значит, будут стрелять, спина прикрыта, эх… жаль будет, если…

Ветки низко свисали, и в это мгновение одна стрела чиркнула по виску слева, и одновременно Клава чуть дёрнула Аепу на себя, чтобы не упасть. И в это мгновение стрела, что чиркнула по виску Клавы, прошла по глазнице Аепа, от страшной боли Аепа чуть не выпал с Бурана, его удержала Клава, не соображая как. Мгновение, и смерть не отпраздновала победу. Аепа, старый воин, мгновенно понял: она его дважды спасла.

Буран нёсся по тропе, спасая хозяина, друга, боевой конь знал, что делать. Они скакали, и он отметил, что хватка Клавы ослабевала, и она стонала. Остановил Бурана, соскочил с коня, снял аккуратно Клаву, осмотрел её. У неё в боку стрела, место неопасное, только застряла в коже неглубоко, он вытащил стрелу, перевязал своей рубахой.

– Клауса-ханум, это не страшно, знаю, больно, потерпи.

Он посадил её впереди себя, обнял её, прижал к себе, она успокоилась, только изредка постанывала, и они поскакали к свободе, желанной свободе. Если будут ещё стражники, то бой будет смертельный. Сам Аепа перевязал пустую глазницу, глаз вытек, и они всё дальше и дальше удалялись.

Лес расступился – и степь, спасительная степь. Буран всё медленнее и медленнее и завалился на бок, весь выдохся, но вывел на долгожданную степь. Аепа уложил рядом Клаву, сам припал к голове Грома:

– Прости, прости, друг, терпи, терпи.

Их увидел степной разъезд, дальний патруль. Аепа, теряя сознание, командиру разъезда:

– В стан, и быстрее, если что с Клауси-ханум – сдеру шкуру с живых, и что с моим Бураном… посмотри-и-и.

Один кочевник ушёл вперёд за помощью, а остальные соорудили носилки и тихо поскакали в стан, страха за жизнь хана и ханум не было, пока не было. Когда прибыли, их осмотрели целители, всё, что необходимо, сделали, обмыли, нанесли целительные мази, время покажет.

Послана эстафета к хану Тугоркану, что хан Аепа нашёлся, весь раненый, но живой. Получив такую весть, сам великий хан Тугоркан со своей охраной в тысячу сабель тронулся в путь навстречу Аепу, с пропавшим братом.

Аепа быстро пришёл в себя, был вымыт и одет в простую удобную одежду. Все знали: он не любил богатую, непрактичную одежду, даже на приёмах в простой добротной национальной одежде. Пил кумыс и спрашивал, как его Клаусехе-ханум.

Клава в полуобморочном состоянии была приведена в должный вид, рана обработана, тело вымыто, умощено и одета в изящную женскую национальную одежду, причёска как у ханши, ест и пьёт из золота. Всё, что скажет, выполняется, рядом всегда старушка, которая переводит ей и учит её языку и поведению.

– Значит, здоровье её хорошее, даже язык учит, мда… молодец. Ну что же, вечером я её навещу, предупредите её.

Но встреча не состоялась, к нему прибыли его начальники отрядов, и он принимал доклады, ценные сведения стекались в одни руки, обстановка вырисовывалась очень перспективная для хана Тугоркана. А на следующий день прибыл хан Тугоркан с тысячью всадников. Чтобы попасть в эту тысячу, надо быть лучшим из лучших и быть беззаветно преданным Хану. Они все прошли через руки хана Аепа.

Тысяча мгновенно окружила кочевье, всё замерло, и хан Тугоркан вошёл в юрту Аепа, но впереди него трое воинов вошли, поклонились хозяевам, увидели хана Аепа, склонили голову, и вошёл хан Тугоркан. Все присутствующие – на колени, склонили головы, Аепа склонил голову в знак уважения.

Хан Тугоркан:

– Встаньте, воины, не люблю, мне надо с братом поговорить, если понадобитесь – пригласим, далеко не уходите.

Корней вместе с Гошей (Горошком) медленно въезжали в городок князя по дороге из Остапова. Впереди них шла колонна воинов из тридцати одного воина, воины в боевом одеянии, все в кольчугах, копья вертикально, со знамёнами.

Они шли конно за двумя каретами, одна очень богато украшена, вторая попроще. Корней отстал, наблюдает, слышался невнятный говор.

– Гоша, о чём говорят, разумеешь?

– Я не слышу, надо ближе, но это не степняки.

– Я и сам вижу, что не степняки, догонять не будем, в городке послушаем. Наверное, к князю, видишь, какие телеги дорогие, важные гости. Слышь, Гоша, от одних норманнов избавились, а тут другие. Мне сказали, ты все языки знаешь.

– Корней, я сам не знаю, как у меня получается их понимать и потом говорить по-ихнему, бабуля Проску говорит, у меня это после удара молнией, говорит, дар богов ушедших.

– Мне бы так, всех понимать… это здорово.

– Ты знаешь, как больно было, я умирал, бабушка Проску и Ефра меня спасли, боль жуткая, я бы не хотел через это ещё раз пройти.

Поёжился, как от холода, укрылся одеялом и затих.

– Слушай… а ты и зверей понимаешь, как мне нашептали?

– Не, я их как-то по-другому понимаю, я им в голове рисую, они мне – и всё понятно, так с Большим и медведицей, её Млада Красной называет. Забавно как-то, мне нравится.

– Я вот что думаю, коль мы сюда по заданию дедушки, я своих мальцов сильно озабочу, пусть покрутятся возле этих, ну а ты послушай, может, поймёшь. Да и своим скажу, чтобы тебя оберегали, а то деда мне все ухи оторвёт.

Корней оставил телегу и лошадь под присмотром и отправился на встречу с Гордоном. Гоша стал бродить среди норманнов, здесь он чётко слышал их речь, и для него стало понятно, о чём они говорят. Они все были недовольны попом, который запретил им «просить» у местных золото, серебро, меха, как обычно, грабежом. Нет у попа средств, но будут, потерпите, сколько можно, не выпить, не поесть, то ли дело до найма к этому, а обещал. И все разговоры сходились на одном: что-то обещали степняки, очень приличную награду за что-то. Об этом их главный поп с послом степняков должен договориться.

– Слушай, а что здесь эта мелкота трётся, может, нас понимает?

И на своём:

– Эй, мальчик, у тебя на плече жук страшный.

А Гоша не отреагировал.

– Всё тебе, Вилли, враги кажутся, безмозглый малый, брось, сейчас бы их медовухи.

Гоша ещё побыл немного около воинов, подошёл к каретам. Он видел: главный поп весь в пышном одеянии скрылся в тереме князя, а двое в чёрных рясах с крестом на груди лениво стояли и ждали.

Гоша подошёл:

– Дяденьки… а что это у вас? – показывает пальчиком на крест.

– Дитя, мы слуги Господа нашего, иди, мы молимся.

Было сказано без акцента, наши, что ли.

– Ты беги к мамке.

– Нет у меня мамки, её вот такие, – показывает на них, – убили.

Поп перекрестил Гошу:

– Бог всё видит, поможет тебе, иди с богом.

И второму:

– Слышь, Ерофей, тут эти до нас таких бед наворотили, что сами сгинули вместе с наместником. Место нехорошее, если такие детишки зло помнят. Нехорошее место для нашей службы.

Гоша пошёл в сторону нескольких воинов-степняков, которые вольно, нагло, как хозяева, себя вели. Задирали девок, что работали в тереме князя, весело ржали, громко говорили, хозяева жизни. Видно, что очень матёрые воины.

Один другому:

– Масалак, ты когда-нибудь с такими сабли скрещивал?

– Не довелось, но видно, что сильные и мощные воины, посмотри, почти все в броне.

– Ты прав… мне довелось, жаркая была встреча, но мы договорились.

– Разве в битве можно договориться?

– Можно, Масалак, можно, если золото есть. Эти наёмники воюют за золото, кто больше даст, одним словом, нечистые, продажные. Славян за золото не купишь, я имею в виду воинов, простой народ, но их князей можно склонить в ту или иную сторону. По этому вопросу мы здесь, наш посол уж очень хитрющий человек.

– Ты потише, – и показывает на Гошу.

– Да брось, Масалак. Мальчик, иди сюда, дам монетку.

Гоша не шелохнулся.

– Видишь… а ты… ну ладно, что-то затянулся торг. Ждём.

Появился Корней, подошёл.

– Ну что?

– Я их понимаю, и этих, и тех.

– Пошли к Гордону.

– Дяденька Гордон, здравствуйте. Мне бы послушать, о чём князь со степняком и с попом говорит. Я тут услышал: норманны недовольны главным попом, жалования нет, служба под вопросом. Они говорят, их главный со степняком должны о чём-то договориться за большие деньги??? Степняки о том же говорят, посол подкупит и князя, и норманнов.

Гордон не мог себе поверить, что этот малыш так сжато, чётко, в двух словах, как бывалый воин-разведчик, уловивший суть, доложил.

– Пошли, только тихо сиди, не лезь на глаза, сейчас князь и посол степняков речь держат.

Князь знал, что должен прийти мальчик, который знает язык степняков, и, когда появился в углу малыш, принял спокойно и на вопросительный взгляд посла:

– Дитё пусть играет, в детях наше счастье.

Посол встал, подошёл к Гоше, что-то сказал ему, Гоша смотрит на дяденьку ясными глазами, в руках у него денежка. Посол успокоился, но старик, что был переводчиком:

– Уважаемый князь, извини, что напоминаю, но, согласно нашей вере, Тенгри, верховное божество наше, запрещает нам вести серьёзные деловые разговоры в присутствии детей, не достигших 16 зим, пусть отрок поиграет в другом месте.

Старый шаман что-то чувствовал.

Князь, не задумываясь:

– Христос по этому поводу гласил: любой отрок должен участвовать, служить и приумножать свои знания, учиться, чтобы в дальнейшем не совершать ошибок, быть достойным своим родителям. Вы у меня в гостях, мои боги здесь правят, так как поступим?

Посол старому шаману на половецком:

– Уважаемый… мы пока в гостях, пусть убогий с монеткой играется. Я ему золотой дам.

– Не нравится он мне… очень.

– Это временно, поверь мне.

Разговор вели на половецком без страха, что их поймут. Посол подошёл к Гоше, протянул золотую монету.

Гоша восхищённо смотрит, взял монету:

– Спасибо, спасибо, дяденька, мне никогда не давали такую красивую монету.

– Хочешь ещё? – проверил Гошу, спросил посол.

Реакции никакой.

– Князь, у нас печальные новости, по недоразумению пропал хан Аепа, его воины преданы смерти, что с ханом, нам неизвестно, помогите в поисках. Хан Тугоркан очень опечален, это его брат, большие могут наслаждения.

– Вопрос я понял и сейчас пошлю гонцов по всему княжеству, если у нас, то я решу данный вопрос.

– И, князь… наш Великий и Могущественный Хан Тугоркан просит… пока… встать под его защиту, стать его вассалом, платить дань за безопасность.

И, улыбаясь, смотрит, только улыбка хищная.

Князь удивлённо смотрит:

– Осмелюсь заметить, у нас есть верховный князь всех земель славянских. Или вы забыли его походы в «гости» к вам? Как трусливо бежали от его войска. По хану Аепе узнаю, а вам срок – три дня находиться в моём княжестве, у меня встреча со слугами Христа.

– Князь, с твоими соседями мы договорились о нейтралитете. Умные головы всегда найдутся, если взаимная выгода.

Они вышли из зала, Гоша подошёл к князю, тот в глубокой задумчивости сидел.

– Дяденька, дяденька, степняки договорились с норманнами о чём-то за большие деньги, а это я оставлю, – показывает на золотой. – Старик что-то чувствует, не верит мне.

– Ничего, ты посиди, послушай, что епископ говорить будет. Странно, что ты к языкам такой способный.

– Хорошо, дяденька, я послушаю.

– Уважаемый князь Святослав, я Агустин Фон Брохиндрот, прибыл по повелению Папы Римского, вседержателя католической веры.

И затих.

Князь:

– Я рад вас приветствовать в нашем княжестве и перехожу к делу. Я вас приглашаю на обед, там и потолкуем, а то у нас был разносторонний, длительный разговор с послом хана Тугоркана.

– Конечно, князь Святослав, я не откажусь от такого лестного предложения, тем более я с дороги.

За обедом епископ Агустин обмолвился:

– Так что такого эти лошадники клянчили?

– Да ничего особенного, попросили посодействовать в поисках некоего хана Аепа. Говорят, пропал где-то у нас, а его воинов волки скушали.

– Ужас… ужас, какая печальная история.

– Слухи есть разные, промышлял на большой дороге, вот и…

– Хан Аепа – разбойник? Нет… он же брат Тугоркана, вот это оборот, тут войной пахнет. Тугоркан никому не простит гибель брата, вот это да… Провидение и воля Папы Римского привели меня к вам, князь, как вовремя. Папа даст защиту, войска и деньги от ворога степного, только надо слово дать… примите веру католическую.

У князя чуть нож для мяса не выпал из рук.

– Ну ты, епископ, и даёшь, объелся, что ли, с дороги. Я уже один раз веру поменял, хорошего в этом ничего пока не вижу. Или ты думаешь, что мы тут, в своих лесах, веру, как вы подштанники, меняете? Нет и ещё раз нет, буду считать это неуместной шуткой, а со степняками сами справимся, научим их жизнь любить. Ты рыбку нашу заливную попробуй, у вас в Риме такой нет.

– Я понял. Вы проездом, ну это же после обеда, не задерживаю вас. Совсем из головы выскочило: по пути к вам я под свою охрану принял двух служителей Христа, они там, на улице, если что, они ваши. Ещё раз благодарю за угощение, действительно, нам пора. Только осталось перекинуться парой слов с послом Тугоркана.

И своему спутнику на ромейском:

– Избавиться надо от этого, тогда мирская и духовная наладится. Надо, чтобы степняки ускорились. Интересы совпадают.

Всё это с очаровательной улыбкой лучшего друга. Они раскланялись и вышли.

Гоша подошёл к князю:

– Он хочет вас убить, сменить власть и веру, в помощниках будут степняки.

Князь позвал Гордона.

– Ну что, воевода, шайку пришлую положишь?

– Как скажешь, князь, норманнам здесь делать нечего.

– Так, чтобы без следов, болот у нас много, всё понял, приступай. И сюда свои ручонки протянули, укоротим. Позови двух попов, вновь испечённых, ко мне.

Зашли два служителя воли Христа, помолились, перекрестились, ждут смиренно.

Князь осмотрел их, такие справные, ухоженные тела.

– Я жду, где ваше назначение, направление… жду.

Два молодца переглянулись:

– У нас нет направления, нам назначили урок, мы и прибыли.

– И я должен вам поверить, странно, кто именно вас послал и откуда?