Род. Боги «покинули» нас

– Василиса пойдёт со мной?

– Нет… она руководит стражей МАРЕНЫ вместо Авдотьи. Я с тобой своих внучек, Лизовету и Авдотью, они хоть молоды, всего шестнадцать, но стрелки отменные, сам учил. Они в лесу за деревьями будут хорониться, если что, прикроют, успеешь уйти. Ваш сигнал неудачи нам передадут криком филина.

– Ну ты и сказанул, Гром, ты представляешь, как? Что может остановить движущую колонну воинов, идущих убивать своих? Я не верю, что они против приказа князя пойдут.

– В том-то и дело, что это они два карательных отряда с попами казнили за злодеяния. Они идут, но могут не торопиться, они не могут найти предлог замедлить движение. Надо им помочь замедлиться, ты будешь предлогом к остановке, хоть на какое-то время.

После бани Ефра отметила, что состояние у Млады почти восстановилось, только сильная слабость и в сон клонит. Это хороший признак, сон тоже лекарство, напоила взваром из кореньев, сдобренным мёдом, укутали в одеяло и отнесли в светёлку, пусть поспит. Это сейчас важно. Горошек хоть и постарше, но совсем, совсем тяжело ему, он всё хочет встать, что-то сказать хочет, но сил нет.

– Да, маленький наш, сильно тебе досталось.

Он часто впадал в забытьё и что-то лопотал, а понять что так и не смогли. Его тоже укутали в тёплое одеяло, и Гост бережно отнёс.

Вот только с Перваком было непонятно, Ефра брала в ладонь худенькую руку и отмечала: пульс есть, сердечко работает, но Первак как неживой. Чудо, что жив остался, ведь такой чудовищной силы принял удар. Глаза откроет, жив, жив мальчик, и в них огонь где-то в глубине, и пить просит.

– Всё, всё для тебя, мой любимый, мой Первачок, – так шептала Василиса, сжимая его руку и как бы передавала свою силу и любовь.

Ефра потихоньку проверяла, как реагируют тело и мышцы Первака, иногда хмурилась, мяла, массажировала, лицо иногда довольное, иногда хмурое, и тогда полчаса обливала водой и массажировала всё тело, как бы сгоняла всё от головы к ногам. И это дало результат, Первак ясно попросил пить и поёжился, как от холода. Ефра ему горячего взвара на меду, закутывали в одеяло, и Гост, любя, прижал к себе.

– Держись, держись, мой смелый мальчик, всё будет хорошо, мы с тобой.

Он отнёс его в дом.

Тем временем в ставке князя Святослава все карательные отряды сделали своё злое дело, исполнили все пожелания князя и попа Гамерчини. Привели силой и лютой смертью к новой вере. Они что задержались, зачистка была полная, уничтожали капища, святые места, записи пошли в «очистительный» огонь. Всем этим руководили новые попы, рьяно исполняли волю Гамерчини и князя. Осталось главное, так называемое капище, нигде старые боги не противились, не сопротивлялись, один пшик, так что с этим справимся. Проверенные воины пойдут, а княжеская дружина поучаствует в облаве, кого поймают, передадут норманнам.

Всё это обсуждалось спокойно, без эмоций и переживаний, как отмахнуться от назойливой мухи, прихлопнуть – и все дела. Князь своих за людей не считал в угоду приказу главного князя и новой веры. Самому бы не пострадать и дальше править, а эти наплодятся.

Князь, воевода Ольберг и поп Гамерчини спокойно за утренним завтраком обсудили очередную операцию, назначили на следующий день, день благоприятный и богоугодный, так сказал Гамерчини. Одно они не учли: не все слуги были им преданы духом и телом. Об этом решении стало известно и Громобою, и в жёстком порядке всё население Сторожевого было эвакуировано, крупный и мелкий скот вывели на отдалённые выпасы. Затихло село, ощетинился лес, всё готово к кровавой встрече. Мирного исхода не будет.

Гостомысл погрузил в телегу отремонтированный инвентарь и свою приспособу и поехал в ставку князя. Вернее, в рощу перед ставкой, там притаился и ждёт, когда дружинники пройдут. Потом за ними, как бы к попу, а то в ставке никого нет и нет главного попа.

Гостомысл из рощи видел, как из ставки вышли два отряда, один большой, воинов на шестьдесят, может, больше, с телегами, в которых связанные узники, он опознал Аслябия, который гордо нёс свою перевязанную голову. Отряд весь был из норманнов, воевода в блестящих доспехах и главный поп с крестом на груди. Только двое были конные, воевода и поп Гамерчини, остальные пешие, в полном вооружении.

Была небольшая заминка, о чём-то старший поп второй группе воинов, т. е. княжеским дружинникам, что-то говорил. Последние наставления.

Дружина не спеша пошла по другой дороге вокруг леса, дорога шла в деревушку Осипово, на полпути развилка на капище. Дорога на капище идёт через лес, узкая, извилистая тропа.

Гостомысл не спешил, он прикинул, когда тронуться, чтобы догнать у развилки. Это была важная точка встречи, там затаились Лизовета и Авдотья. Гостомысл хорошо рассчитал, и он догнал пеший отряд дружинников у развилки. Догоняя, он кричал:

– Подождите, подождите, я к вам за помощью, святой отец, помоги.

На крик обратили внимание, и колонна остановилась, приняли решение сделать кратковременный привал и послушать этого полоумного. Но у дружинников было удивление на лицах, когда они в этом растрёпанном, взъерошенном мужичке немалой комплекции узнали кузнеца Гостомысла. Они почти все пользовались его трудом: починить сбрую, доспехи, наточить меч, нож, да и по мелочам. Что случилось, что так изменился, опустился такой справный кузнец?

Полусотенный Матвей дал команду к привалу и расставить часовых, в боевом походе мало ли, время сложное.

Гостомысл сполз с телеги и мелкими шажочками к чёрному попу, и пал на колени перед попом, целует его руку и причитает:

– Святой отец, святой отец, помоги мне, я веру хочу новую принять, был в городище, там никого нет, добрые люди указали путь, и я здесь. Прими меня в своё лоно, маюсь я. После того, что этот проклятый Перун с детишками сделал, убить их хотел, ирод. Я проклял его, я грозил ему, что уничтожу его проклятое капище.

– И чудо, чудо свершилось: капище разбито, богов этих старых прогнал я своей клятвой. Я знаю, вы можете принять в свою веру, крестите меня, я ваш.

Гостомысл стоял на коленях перед попом, и такой просящий, искренний взгляд и шёпот этого здорового мужика:

– Помогите мне, помогите мне!!!

Поп расправил плечи, возгордился, на него смотрели любопытные глаза дружинников. Поп знал: по сану не мог, но в исключительных случаях, как сейчас, он мог. И он по памяти возвёл свою длань над головой этого неказистого, как он думал, мужика. Взглядом окинул дружинников, и те поняли его, встали на колени, и поп приступил к чтению молитвы.

По обе стороны от него встали два норманна, два брата, крепкие ребята, они были его телохранителями. Вместе с ним они участвовали в карательных походах. Сам поп, служитель веры Христа, отличался своей жестокостью во время походов, за что был не единожды обласкан самим Гамерчини. К пятидесяти годам обзавёлся нехилым животиком и наглой, самоуверенной христианской рожей. Братишки стояли чуток напряжённые, руки на рукояти меча, готовые в любой момент лишить жизни того, кого поп крестит. Такой момент поп называл очистительной молитвой. Но сигнала не последовало, рядом дружинники князя, не норманны. Закончив молитву, поп Антонио снял свой крест, перекрестил им и надел на шею Гостомысла.

Гостомысл радостно поцеловал руки попу Антонио и сказал, что у него есть два бочонка напитка, правда, один с хмельным мёдом, зато второй сладкий, для детей, вёз в Остапово.

– Примите, искушайте, други мои, такой день, такой день для меня, святой день.

Поп Антонио был любитель побаловаться хмельным, и они все по чарке кто что выпили.

Гостомысл подошёл к Гордону, который полусотенный, и поделился с ним радостной вестью: он крещёный, и ХРИСТОС поможет ему и его детям.

И тихо:

– Ты, Гордон, не торопись в лесок заходить, плохо там будет, повремени, нет больше капища. Всё разбито, уничтожено, только МАРЕНА цела… ЖДЁТ.

Так прошло больше часа, может, два. Вот только предложенная медовуха и напиток для детей были заряжены настоем сонной травы. Оно не валило в сон, а сильно затормаживало поступки, все стали неторопливые, неспешные, расслабленные.

Гостомысл:

– Извините, мои дорогие, мне пора в Остапово привести готовое и взять поломанное на ремонт.

Отец Антонио перекрестил его:

– Иди, сын мой.

И многозначительно посмотрел на братьев-норманнов, те кивнули, мол, поняли, а сам отвернулся и смотрит на дружинников.

Гостомысл сел на телегу и со словами:

– Зябко что-то мне.

И натянул овчину на плечи и на голову, его фигура стала почти квадратная. У всех в голове: кузнец воспрял, расправил плечи, обрёл веру, не спеша удалялся. Он отъехал метров на двадцать, братья-норманны разом вскинули луки, щёлкнула тетива, стрелы летели в цель. Но две другие, две смертельные стрелы уже нашли цель, пробили шею, и хрипящие норманны растянулись на земле, судорога смерти их корёжила.

Поп Антонио, не оборачиваясь и не видя, что произошло:

– Крест… Забе…

И рухнул на землю с двумя стрелами в горле.

А две стрелы, выпущенные братьями, вонзились в спину Гостомысла. Лошадки не спеша семенили по дороге, увозя вдаль пронзённое тело кузнеца.

Дружинники видели, как стреляли по приказу норманны, как они упали, следом ненавистный поп. Вот тут и задумался Гордой над последними словами миролюбивого, радостного отца детей, кузнеца Гостомысла.

Воевода по всем правилам окружил село Сторожевое, хотел отдать приказ к нападению, но что-то говорило ему: село неживое. Не слышно шума, лая собак, тишина. Что это? Махнул рукой, кольцо смыкалось, воины в селе выбивают двери, как обычно, нет никого. Кто-то предупредил, видно, что без спешки покидали свой дом, разбросанных вещей нет, всё аккуратно. Впечатление – на время отъехали, хотят вернуться.

«Ну, это уже я буду решать», – про себя подумал воевода.

Поп Гамерчини был в бешенстве, он предполагал, что будет сгонять на площадь всех, вой, крик о пощаде, плач детей, что для него такая приятная мелодия, мелодия усмирения во славу ХРИСТА. Вопрос: а был ли здесь ХРИСТОС или воспалённый мозг маньяков с крестом на груди? Банда маньяков с больным воображением делили территории для власти и сбора денежек, а людишки так, к территории прилагаются. По большому счёту, кто им позволил так вести, дал право решать судьбы людей? Всего лишь один, пришлый наёмник «князь Владимир». В своё время сколотил банду, т. е. дружину, таких же, как и он, искателей славы и денег. Удачливый в военном деле, жёсткий или миролюбивый, но тем временем ему всё удавалось совершить, что хотел. Нигде не проходил обучение, но его пытливый ум возвышал его над другими.

Чтобы успешно воевать, надо знать врага, его язык, их уклад жизни. В походах научился писать и читать, тогда этим владели единицы. Он в походах всех победил, что желала его буйная молодая головушка, всё имел. Любая дурь выполнялась. Истинно верил в старых богов, своё капище в стольном граде лелеял, поклонялся, с ними он вырос, с ними он в битвах был. И вот это случилось после очередного застолья, затяжного застолья, голова раскалывалась, и мысль в эту дурную, необразованную голову пришла.

«Я по своему величию сравнялся со старыми богами, надо что-то новенькое придумать».

Под боком у него была говорливая мамаша и науськала его. Придумал, а сам не подумал, что за этим потянется. В самом граде Киеве эта вакханалия началась. Кто не понял его, его ли, замысел, тому уже поздно понимать.

Пригласили разных людишек разных вер, да за чаркой медовухи с серьёзной безграмотной духовной головой, покупка сапог, сарафана, утрирую, предлагают людишки, хваля свой товар. Людишки искренне верили в своих богов, искренне говорили про своих богов. А бог-то един, только лики его и названия разные. Очередь, когда дошла до чёрного с крестом, что он наговорил? Как преподнёс? Что вытащил из своего чёрного рукава – это тайна. Воспалённый мозг военного «гения» наконец-то принял решение.

«Креститься будем, это что-то новенькое, возвеличу себя, а моё имя в веках прославится – Владимир – креститель Славянских земель».

Никто не говорит, что он развязал войну, самую беспощадную из всех войн. При этом эксперименте земля славянская потеряла свою историю, идентичность и девять миллионов человеческих жизней. Главное, кто проводил это крещение. Пришлые князья со своими людьми, наёмниками и, как всегда, предателями, попы пришлые, старцев и волхвов уничтожали в первую очередь, уничтожались святые места, письмена, история Славян. Даже сама княгиня Ольга отдала распоряжение на уничтожение курганов, а людишки косточки с курганов тайно перехоранивали, берегли. Вот так это было. А самое главное, эту историю жизни описали не волхвы, а пришлые, которые задумали это, и это у них получилось. Никто из них не жил в Славянских землях, не впитал её в себя. Везде пришлые, вот так это и произошло. Так же они всё красиво, это действо, описали и заставили нас в это поверить.

Но очень странная вещь произошла: за десятилетия, столетия, тысячи лет пришлые ушли в мир иной, свои священники появились.

А вера ХРИСТА впитала дух Славянский, как бы сроднилась со старыми обычаями, только слегка изменив названия, и стала воистину святой верой для Славянского народа по сей день. А самая большая странность – весь поганый западный мир опять не признаёт веру Славянскую, веру в Христа в РОССИИ.

Всё войско воеводы, пока понимали, что село пусто, зло смотрели на приговорённых: вы-то здесь, вся наша «нежность» достанется вам.

Аслябий всё понял, Сторожевое готово к бою, расправил плечи, но своим попутчикам ничего не сказал. Ошибиться не мог, сам подготовку когда-то провёл и внедрил, но…

Он всю дорогу пытался ослабить узлы и ослабил.

Злые воины построились в строй, охранение не выставлено, так, почти неорганизованной толпой, как у себя на родине, вроде как в строе пошли в сторону капища. Узкая дорожка, петляя в лесу, вела к капищу. Ветки вековых деревьев свисали, чуть не ласкали головы воинов. Воевода и поп сошли с коней, невозможно идти конным ходом. Они расхлябанно шли по лесной дорожке, где по двое, где по трое, не заморачивались. Пришлые деревенских за воинов не считали, так, на убой, а девки и бабы для удовольствия.

Как только они вошли в лес, их незримо сопровождала стража Сторожевого, ни одна ветка не колыхнулась, ни один сучок не треснул. По двенадцать охотников с каждой стороны дороги, даже Василис, превозмогая головную боль, был в строю, жизнь родных важнее, а к боли привыкаешь.

По мере приближения к капищу напряжение нарастало, кульминация схватки впереди, все знают, что делать, цели разобраны.

Тёмная, мрачная дорога, лучи солнца через листву не проникали, тишина… всё замерло.

Первые норманны ступили на площадку перед идолами, и какое было удивление: всё разбито, обожжено, полный погром, и они сгрудились кучей и стали обсуждать увиденное.

Раздался крик филина, и из-за столбов бесшумно появились непонятные фигуры, и резко щёлкнула тетива, двенадцать воинов начали валиться, тут же следующий залп, и эти маленькие воины в защитном камуфляже скрылись за разбитыми божествами. Куда делись – не понять, были и нет. С разных сторон летела безжалостная смерть. Воевода зычно заорал:

– В коробку!

Он понял, что смерть летит со всех сторон.

Справившись с замешательством, норманны встали в коробку. Небольшая группа прикрыла себя со всех сторон щитами, стояли и смотрели в щели между щитов, откуда ждать нападения. Но тишина, старые боги безмолвствовали, их нет, идолы разбиты, только один столб, и на нём лик как бы злорадно улыбается. Норманны знакомы с идолами, они в ней узнали МАРЕНУ, смерть радовалась жертве.

Одновременно с девами стражи МАРЕНЫ были бесшумно убиты охранники, освобождены узники, и их сразу уводили, уносили в лес.

Всё затихло, прислушиваются, решают, как быть. Громобой понял: время есть, нет сигнала филина о провале миссии кузнеца. Одно… коробка как-то неудачно стоит, до отметки на дороге метров пять, и тогда можно запустить маятники. Ну что же, подвинем, и на дорогу вылетели два горящих горшка, они разбились у ног норманнов, прикрытых щитами. Невольно они попятились назад.

С двух сторон на головы норманнов полетели горшки со змеями. Горшки разбились, и шипящее войско начало сверху скользить на головы, плечи, лицо, началась суматоха, и временно коробка распалась, что и ждали старые воины, стрелы нашли цель, их становилось меньше. В ход пошли маятники, тяжёлые брёвна с двух сторон ударили, сметая коробку, и старые воины просто расстреляли всех, кто побежал в сторону капища, но там их ждали девы. Битва закончилась, безжалостный конец, целыми остались воевода и поп.

Старые воины вышли из зарослей, на лицах маски, и деловито добили тех, кто жив, собирали оружие, доспехи, всё ценное, всё без звука, без единой команды.

Перед воеводой и попом появился воин в доспехах, это был Громобой, лицо тоже скрыто.

– Вы пришли в наши земли убивать невинных, неугодных вам, убивали и сжигали по вашим приказам, вот эти, – показывает на трупы норманнов. – Я оставлю вам жизнь, и не дай бог повторите свои ошибки, знайте, что вас ждёт. Раздевайтесь, в мир пришли голые, такими и пойдёте отсюда. Нет больше богов, ушли они, а ваши ещё хуже. Я сказал: раздевайтесь, чужеродные людишки, и князю передайте: мы не воюем, мы выполняем наказ древний – КТО С МЕЧОМ К НАМ ПРИДЁТ, ОТ МЕЧА И ПОГИБНЕТ. Мы подданные князя.

Воевода и поп всё с себя сняли, послышался крик филина. Громобой поднял руку, и все скрылись в лесу.

Гордон, провожая взглядом удаляющуюся фигуру кузнеца:

– За что, за что, что этот чистый человек сделал?

Кто-то хотел побежать, остановить, может, оказать помощь, но Гордон остановил. Приказ князя надо выполнять, приказал соорудить походные носилки и нести эти три трупа на капище. Пусть воевода и поп решат, что делать с этими телами.

Они, крадучись, вошли в лес, тропинка непрямая, что за поворотом – неизвестно. Они вышли на площадку перед капищем, вид капища поразил их: перед столбами с ликами валяются трупы норманнов без оружия и доспехов. Чуть дальше, на другой дороге, что вела из городища, виднелись две голые жирные фигуры и трупы, много трупов норманнов без оружия и доспехов, кольчуг.

Гордон подошёл, смотрит с усмешкой на этих голых, омерзительного вида, воеводу и попа, воевода безвольно опустил руки и мямлил:

– Я не смог, я не смог.

Поп шипящим голосом:

– Где шлялись, смерды, когда ваших братьев убивали? Я с вами, трусами, разберусь.

За спиной Гордона стояли суровые воины, по распоряжению и приказу этого были зверски убиты родственники, все они местные.

Гордон подошёл к воеводе:

– Ты думал здесь озолотиться, славу добыть, вот где твоя слава.

И рубанул мечом, чуть не рассекая его пополам.

– А этого к столбам, он возжелал здесь устроить казнь.

Братья Гардона потащили попа, тот сопротивлялся, следом шла вся дружина к столбу с ликом МАРЕНЫ.

– Они казнили его у столба МАРЕНЫ, она тебя ждала, ты к ней торопился.

Дружинники все тела снесли к столбам, пусть лики бывших богов смотрят на них.

Место это проклятое, дружинники привели себя в должный вид и строем пошли в ставку князя. По прибытии в ставку полусотенный Гордон пошёл на доклад к князю. Князь хотел задать вопрос:

– А где воевода и Гамерчини, норманны?

Но вопрос застыл в горле. Беда… не беда, я-то жив, послушаю, что скажет Гордон.

Гордон спокойно, по порядку, без эмоций доводил до слуха князя, как развивались события.

– Мой отряд шёл скорым шагом по обходному пути, чтобы предотвратить побег, а кого задержим, передать норманнам, это было последнее распоряжение попа Гамерчини.

У развилки, которая ведёт на капище, у нас произошла небольшая заминка, нас нагнал кузнец Гостомысл, он со Сторожевого. Он просил попа Антонио крестить его, принять в святую веру ХРИСТА.

Поп Антонио дал нам команду на привал, и мы косвенно участвовали в ритуале принятия веры ХРИСТА. По окончании поп Антонио снял свой крест, надел на шею кузнеца, перекрестил его и отпустил его в селение Остапово. Кузнец сел в телегу и поехал, попрощавшись с нами, у человека радость, он принял истинную веру. Мы не успели, поп дал команду двум своим телохранителям, и те из лука выстрелили в кузнеца. Две стрелы пронзили тело кузнеца, и ещё он им сказал:

– Крест принесите.

Это были его последние слова.

Неизвестные стрелки из леса убили норманнов и попа Антонио. Мы искать в лесу не стали. Мы не стали преследовать кузнеца, чтобы оказать ему помощь, стрелы норманнов глубоко вошли. Мы соорудили походные носилки и скорым шагом пошли к месту встречи с воеводой, как велено.

У капища мы обнаружили убитых норманнов, воевода и поп казнены, но никаких следов нападающих, мы везде всё тщательно проверили, следов нет, кто это мог сделать, не знаю. Мы сложили все тела под разбитыми и сожжёнными столбами с ликами бывших богов. Капища больше нет. Только столб с ликом МАРЕНЫ не тронут, и нам всем показалось: она улыбается, проклятое, ужасное место. Мы оттуда не шли, а бежали и слышали ужасный хохот МАРЕНЫ.

В голове у князя: «Казнь хотел показательную, устроили тебе казнь, а… может, и к лучшему, норманны в моём княжестве всю грязную работу сделали. Типа, сделал дело – “гуляй” смело, свидетелей нет, у власти запрошу прислать попа, наш уехал самовольно куда-то? А паства без поводыря. Силён Громобой, старики и калеки, правда, непростые, отборных вояк победить – это что-то. Прав был Афанасий. Место проклято, вот и пусть их тела там охраняют. А наёмников новых наберу. Но они были вооружены и натасканы на схватки, и нет следов».

– Их стрелами грамотно положили, кто был ранен и жив… зарезали. Следов нет, стрел нет. В лес мы не пошли, нас кузнец предупредил, что там очень опасно. Мы через Сторожевое шли, там никого нет, где они, или норманны их, мы не знаем, следов нет.

Немного задумался:

– Мы, говорят, духи злодеев и убийц наказали, нас не тронули, только этих пришлых.

– Ну иди, иди, я подумаю.

Гордон повернулся, пошёл, у двери:

– Князь, мой человек один разговор слышал между воеводой и попом.

– Поп очень вами был недоволен, они хотели вас убрать и во главе воеводу поставить, он мне это сказал, когда были в походе. Князь, не бери больше этих пришлых, у них веры нет, за золото… всё сделают, позволь набирать в ученическую дружину отроков и кто хочет…

– Я подумаю, подумаю, иди, – махнул рукой.

После того как услышали сигнал филина, все незамедлительно, не оставляя следов, скрылись в лесу. Громобой и Лучезар уходили последними, они остановились в скрытном месте, где всё капище как на ладони. Наблюдали: появились дружинники с носилками. Трое в носилках, то ли раненые, то ли убитые, убитые, судя по тому, как носилки бросили на землю. Видели, как Гордон казнил воеводу, потом попа под ликом МАРЕНЫ. Зря, зря, мы же их оставили, не жалели их, а в назидание другим, и чтобы эти злодеи знали, что ждёт за зверства. Князь должен понять. Ну да ладно, нечего жалеть, дело сделано. Можно уходить, дозорные потом доложат.

К ним присоединились дедки, которые прикрывали отход. Первым делом Гром и Лучезар подошли к Аслябию:

– Как, друг?

– Нормально, буду жить с такой очаровательной знахаркой, до ста лет проживу, – показывает на девочку, на Ладу, которая осматривала и что-то говорила, Ефра слушала, соглашалась.

Гром:

– Ну что, дочка, всех на ноги поставишь?

Лада обернулась, смотрит на Грома синими глазами, со взрослым взглядом. Гром аж помотал головой, почудилось что-то.

– Да, дяденька, мы с бабушкой Ефрой постараемся.

И мило, по-детски, улыбнулась.

Гром глянул на Ефру, та пожала плечами и отошла, призывая Грома, тот подошёл.

– Гром, не удивляйся, мне порой самой не по себе, когда она с больным, она видит все повреждения, она видит и знает столько, что я в затруднении. И это началось после удара молнии. Сдаётся мне, в неё вселился всемогущий и знающий, ты взгляд видел, мне порой страшно. Она имеет непонятную мне силу убеждения. Глянет, скажет – и всё, не хочешь, а делаешь. Это чудо, посланное богами, они ушли, но не все, своим даром они поделились с детьми Гостомысла и Василисы. Что могут Горошек и Первак, непонятно. Мы с Проску пришли к выводу: это знак свыше, они служат людям, узнаем со временем. Гром, оберегай её, нет, их всех, это наше будущее, наша надежда.

Гостомысл, получив благословение от попа Антонио, сел в телегу и не спеша стал удаляться, отъехал метров пять, он как бы накинул мохнатую овчину, сказал громко:

– Что-то знобит.

На самом деле овчина была непроста, она надета на деревянный толстый щит, снаружи и внутри железные пластины. Это сооружение закрывало спину, голову и бока, приготовил это давно для защиты детей, а телега с двойным дном. Стрелы норманнов вонзились, для других, в спину, а на самом деле в деревянный щит, наконечники упёрлись в железо. Гост слегка нагнулся и так удалялся, за ним никто не погнался. Он не спеша удалялся и, как раньше решил, в Остапово, сдать готовое, взять оплату и другой ремонтный инвентарь. Задержал он солидно, так что свою миссию он выполнил. Выходит, и Громобой, получив время, сделал все дела.