После он ждёт старого друга, богатейшего купца Афанасия Протопыча. Они подошли к крыльцу, остановились, решали бытовые вопросы с воеводой Ольбергом. Они обратили внимание: остановилась повозка у края площади, с неё с большим трудом слез мужчина, ему помогала хрупкая девица. Девица, поддерживая массивного мужчину, выкрикивала:

– Князь Святослав, слово и дело, слово и дело.

Князь ждал, что будет дальше, команду дал стражникам не мешать, ведь слово и дело – это важно. Потом увидел: к ним идёт старая женщина, сгорбленная, с клюкой. Она догнала двоих, мужчина опёрся, обнял старую женщину, и так втроём подошли к князю.

Князь обратил внимание, что мужчина покалечен, лицо перекошено, ему тяжело говорить, его слова озвучивала девица. Он шептал, она озвучивала, и князь увидел на шее такой знакомый медальон со шнуром, пронизанным серебряной ниткой. Он его подарил дочке Афанасия Злате на десять лет. После злостного убийства семьи Афанасия тот нашёл эту банду так называемого купца Спирида, жёстко допросил и повесил, пятеро скрылись, скрылся и тот, что насиловал и зверски убил, отрезал голову, чтобы снять медальон, хитрая застёжка была на шнуре. Описания всех пятерых были, все годы шли поиски, но следов не было, а тут.

Девица оглашала, что говорил этот мужчина:

– Князь, я был в охране капища, что рядом с посёлком Сторожевое, я крещёный, – и показывает нательный крест. – Меня они покалечили за мою веру.

Старая женщина недоумённо смотрит и слушает этот бред.

– Сынок… Ты что, ты что, зачем ты так, ты присягу давал нам всем.

– Я много знаю их тайн, где что спрятали, их ловушки на подходе к капищу.

Агафья выпрямилась:

– Сынок, молчи, грех это, против своих.

– Мамо, я им отомщу за всё это.

– Нет, сынок, прости.

Откуда-то появился тонкий длинный клинок, и она вонзила его в сердце сына.

– Прости, сын, прости.

У Богдана округлились глаза, недоумение:

– Ма-а-а-а…

И тело медленно осело на землю, Фёкла сразу и не поняла, пыталась удержать, но нет.

Авдотья встала на колени, обняла сына.

– Прости, сынок, прости.

И вонзила кинжал себе в сердце. Две фигуры у ног князя, матери и сына, застывшие. Фёкла, когда поняла, завыла в голос. Князь своей охране указал на девицу:

– Взять и в камеру, глаз не спускать. Этих двоих обыскать, узнать, кто такие, и в холодную, ждём Афанасия.

– Гамарчин, какие странные дикари, мать убивает сына, а ведь он спешил к вам, ваше величество, доложить важное, очень важное, за что жизни лишился, кто же его так изуродовал?

– Да, с такими надо бороться не словом Господним, а мечом и огнём. Много, много у них свободы.

– Ты, поп, не жил в нашей стране, это наше, мы свободолюбивые, в робах не ходили, как вы.

– Жаль, укоротить эту свободу, и вам, ваше величество, управлять ими легче будет.

Никита понял, что произошло: Авдотья не дала Богдану выдать тайну, и он не проявил желания просить князя забрать тело Авдотьи. Он спокойно, не вызывая подозрения, выехал из городка и в сторону Сторожевого. По прибытии в Сторожевое – на доклад к Громобою. Громобой мрачно выслушал.

– Да, надо готовиться к приходу нежданных гостей. Как ты думаешь, мой друг Лучезар, исходя из нашего опыта, за один раз лучниками сколько неожиданно выводим из строя?

– Девы, думаю, двенадцать… плюс двенадцать, итого двадцать четыре. Наши с тыла – получается около 40–50 воинов. У нас потерь не должно быть, девы уходят на второй рубеж, так же и стража, отходят поочерёдно, прикрывая друг друга. Выбивать только норманнов, своих пока нет.

– Ни шума, ни крика, внезапно, они не знают, с какой стороны нападут, значит, как всегда, в коробочку и под прикрытием щитов. Сколько в коробке воинов, мы можем посчитать, и тогда решаем: либо добить, либо уходить. Тогда вопрос освобождения смертников не стоит. Это неприемлемо.

– У них тоже есть хорошие лучники, главное – выбиваем норманнов.

Если придёт около пятидесяти воинов, у нас есть ещё шанс спасти братьев и приговорённых.

– Сколько их будет, мы их на подходе посчитаем, юноши у нас очень шустрые, особенно внук Аслябия.

Громобой быстро организовал внешнюю разведку из мальцов, начнём с городка, с истоков и до нас, главный – Корней.

– Ну что, Лучезар, главное – не потерять людей, освободить другов наших, обречённых на смерть, и закончить службу при капище. Боги сами решили за нас, они ушли. Смотрю на былое величие, и что… Перун постарался, хотел стереть с глаз людских святое для нас место.

– Да, Гром, зрелище ужасное и деяние его тоже, лики и стволы разбиты, всё обожжено, особенно Перун, только Марена как бы обновилась, даже окрас ожил. Знак нам всем, здесь нет жизни, власть МАРЕНЫ.

– Если они это увидят, то будут сильно удивлены, вот в этот момент и нанесём удар. Все должны быть готовы, наша цель – освободить братьев.

Гостомысл, рухнувший на колени в трёх метрах от тел, проклиная Перуна, который сотворил такое, обливаясь слезами. Да… этот сильный в жизни, мощный муж обливался слезами, тело содрогалось от рыдания, медленно, перебирая коленями, подползал к Младе. Ни грохот, вспышки молний, безумства природы – он на это не обращал внимания, а сверкающие огненные змеи впивались в посох. Тело Госта содрогалось от разрядов молний и как бы вытягивало из него что-то, это что-то как бы притягивалось после удара молний в посох, оно ползло в посох. Гост наклонил голову к Младе, прикоснулся:

– Маленькая моя, любимая Ладушка, за что, за что, что ты сделала?

Он схватил её руками:

– Родная моя, прости, прости меня, не уберёг.

Слёзы катились, горе сковало тело. Он не понял, ему уже стало чудиться, он так хотел. Две маленькие ладошки легли на голову и нежно обняли, маленькие пальчики перебирали его волосы.

Выть хотелось от горя.

Нежный голосок Лады:

– Папуля, папуля, а… что ты плачешь?

И ручки крепко, нежно обняли.

Вот тут Госта и пронзило что-то, он поднял голову и неверящими глазами смотрел на Ладу. Нет, нет, она жива, жива, и он, заливаясь слезами радости, целовал личико Ладушки. Он увидел на левом виске белую прядь волос, и её нежно-голубые глаза приобрели какой-то строгий синий оттенок. Детский и в то же время очень взрослый взгляд. Это ему почудилось, и глазки опять стали нежно-голубые.

– Тятя… Я что-то упала и… намокла.

– Я сейчас, сейчас, доченька.

Он протянул к безвольному телу Горошка, надеясь на чудо. И чудо случилось, Горошек слабо пошевелился, Гост обнял его, прижал, гладит своей могучей ладонью его голову.

Горошек слабо:

– Тятя, я…

И заплакал.

И Госту почудилось, что на него из-под полуопущенных ресниц строгий взгляд взрослого мужа, показалось кратковременно. Гост от неожиданности помотал головой, нет, почудилось, любимые глазки смотрели на него. А на левом виске белая прядь волос. Передвигая коленками, он подполз к Перваку, ожидая чуда и не веря, приложил палец к шее. Он заметил крохотное биение жилки:

– ЖИВ.

Но Первак не подавал признаков жизни. Краем глаза он увидел, как бежит Василиса. Сидя на мокрой траве, он от счастья прижимал к себе Ладушку, Горошка и рукой сжал безжизненную руку Первака, всё, всё будет хорошо, мы здесь, мы вместе.

Василиса подбежала, упала на колени рядом с Перваком:

– Гост, Гост, что, что с ним, почему лежит?

– Любимая, он жив, вот только ему плохо, очень плохо, надо Ефру, она поможет. Давай посидим, так хорошо, а то у меня что-то с ногами.

Несмотря на дождь и что на сырой земле, они были счастливы, горе прошло стороной, вместе мы выстоим и будем жить. Первое напряжение прошло, Гост взял на руки Первака и, оборачиваясь к Василисе:

– Милая, побудь пока с детьми, я Первака отнесу и приду за вами, потерпите, мои хорошие.

И Гост скорым шагом, нежно прижимая Первака, устремился домой. Зашёл в дом, там он увидел Ефру, он недоумённо смотрит на неё.

– Зов у меня был, и я здесь, ложи сюда, я посмотрю, а ты беги, дети ждут.

Он аккуратно уложил Первака, пожал его безвольную руку.

– Я скоро.

Умоляюще посмотрел на Ефру.

– Я побег.

И он сорвался в бег. Прибежал, помог встать Василисе, двоих малышей прижал к себе, они обняли его шею, скорым шагом пошли домой.

Дома Ефра осматривала голое тело Первака: на левом виске белая прядь, а на левой половине, от плеча и до ступни, витиеватый узор, как будто знаки, руны Перуна указывают на что-то.

Знак Перуна, что это означает? Ефра когда-то от своей прабабки слышала: это какой-то знак принадлежности Перуну, но что он означает? Она вспомнила: чтобы вывести из этого состояния, надо закопать в землю или обливать водой, чтобы остатки удара Перуна ушли в землю или слились водой. Как долго – вопрос. Она это сказала Госту и Василисе. Время, время не важно, важна жизнь сына.

Гост задумался:

– В землю нельзя, холодно, сгубим Первака, а что, если в бане, тепло и вода есть, так все детишки и согреются, и остаточный удар Перуна уйдёт.

Ефра:

– Что стоишь? Иди топи, время идёт.

Она осмотрела тела Млады и Горошка, и, что удивительно, у всех левая сторона в виде символов. Когда глаза Млады и Ефры встретились, Ефра аж отшатнулась, на мгновение ей почудился очень взрослый взгляд. Она обернулась к Горошку и обомлела: тот же взрослый чужой взгляд пронзил её.

– Баня готова, – озабоченный Гост доложил.

И они перенесли детей, предварительно завернув в одеяла. В бане детей положили на полати, и Василиса с Ефрой приступили к обмыву тел. Гост готовил воду, приносил, все трудились, спешки не было. Возвращение здоровья к жизни не требует суеты.

Гост рассказал Ефре, что Млада была первая у дерева, Горошек второй, крайний Первак. Первак получил весь удар, и через него в землю ушла молния.

– Гост, это чудо, что они живы, может, и не были. Сдаётся мне, Перун жизнь забрал, но потом вернул, видишь, руны непонятные и… потом. Потом мне надо с Проску поговорить, может, ей что видится и руны поймёт.

Загадочные слова удивили Госта и Василису, и они по-другому посмотрели на детей.

Поп Гамерчини приставал к князю Святославу:

– Ну что тянем с неверными, кончать надо, как задумано, время дорого.

На что князь зло:

– Займись своей паствой, ещё раз напомнишь… прикажу выпороть, пошёл прочь.

Поп поспешно ушёл из покоев, он обратил своё внимание: настроение, поведение князя изменилось после того, как он приказал девицу заточить в острог, а тела матери и сына – в холодную, перед этим узнать, кто такие, откуда все. Будем ждать Афанасия, так сказать. Что бы это значило? Воевода не знает, но дознание жёстко провели. Это он знает. Мать и сын из селения Сторожевое, что рядом с этим последним главным капищем. Якобы мать эта, Авдотья, начальник стражи МУРЕНЫ, тьфу ты, её сын Богдан полгода как появился в селении Сторожевое, был принят в стражу. Когда-то был в дружине князя, его выгнали за непотребность, пропал, где был? Что делал? И вот калекой объявился. Кто его так? Ведь недавно его покалечили. Одни вопросы, ладно, дело сделано, а эти восемь приговорённых пусть подождут. Не буду лезть с ненужными вопросами и советами к его величеству… «рабу божьему» Святославу.

Этот поп вёл свою игру и все силы направлял на уничтожение всего старого, памяти о старых богах.

Вестовой прискакал и сразу прошёл к князю, он доложил, что купец Афанасий Прокопич прибудет к полудню. С этого момента всё и завертелось, шла подготовка и готовка угощений долгожданному гостю. Купец Афанасий на роскошной карете в сопровождении тридцати вооружённых по последнему слову конных воинов въехал на площадь. Воины встали, карета проехала до крыльца. Из неё вышел дородный мужчина лет пятидесяти, к нему навстречу спустился князь Святослав, обнялись по-братски и пошли в дом.

Всё это наблюдал поп Гамерчини, отметил про себя: никакого к нему уважения, прошёл мимо, как прошёл пустое место. Странно, надо взять на заметку. Своевольный, старорежимный.

В зале посидели, отпраздновали прибытие, обговорили, как дорога, как жизнь, нет ли изменений в личной жизни, так не спеша за разговором прошло много времени.

Святослав попросил прощения у Афанасия, приказал привести девицу Фёклу. Афанасий удивлённо глянул, но вида не подал. Когда ввели девицу, он глянул на неё мельком, волосы растрёпаны, неухоженная, и хотел отвернуться, но взор зацепился за шейное украшение. Он резко встал и широким шагом пошёл к девице, остановился рядом, глядит на медальон. Тычет пальцем ей в шею:

– Это… откуда у тебя и когда нацепила?

Сказано таким тоном, с такой внутренней злобой и ненавистью, что становится ясно, что будет, если…

Фёкла, не понимая, за что сидела в каземате, что этот дядька тычет в неё пальцем и спрашивает так страшно.

– М-м-м-мне м-муж по-подарил д-дней д-двадцать назад.

– Кто твой муж?

– Б-богдан, его мать убила.

– Мне содрать или сама снимешь?

– ЯЯЯ не умею, м-муж одел.

Афанасий схватил её за волосы, нагнул и расстегнул хитрый замочек. Вопросительно повернулся к Святославу.

– Извини, друг, я подумал, ты сам должен решить, что сделать.

– Где её муж?

– В холодной, пойдём, сверишь свои данные.

Афанасий смотрел на труп калеки, он зрительно убрал нанесённые травмы, да, это он.

Тот, который насиловал маленькую девочку и ради этого приглянувшегося медальона снять, содрать не смог, а резать – потеряет ценность, ещё живой отрезал голову.

– Спасибо, друг, за подарок, он последний в банде Спирида, все висят. Этого… этих повесить в Сто… как ты сказал, Сторожевой.

– Вот там, на площади, и повесить выродков.

Князь Святослав дал распоряжение:

– И пусть соберут население Сторожевого и доведут, за что и кого.

Когда кавалькада воинов с каретой купца, позади телега с телами, остановилась на площадке в Сторожевом, старший воин объявил собрать всё население. Громобой пришёл, узнал причину сбора населения Сторожевого, подошёл к карете купца Афанасия Прокопича, дверца открыта, купец наблюдал за исполнением.

– Уважаемый купец, я глава селения Сторожевого, и у нас будет просьба.

– Говори, глава селения.

– У нас лобное место, где мы сами караем таких, как этот. На этом мы воспитываем молодёжь.

– Плохо воспитываешь, глава.

– Да, плохо, где был этот почти пятнадцать лет, мы не знаем, что делал и где – тоже. Прибыл полгода назад, мы приняли с испытательным сроком, он не прошёл, за что поплатился. Мать его, уважаемая Авдотья, не знала про него пятнадцать лет, а когда узнала, то на глазах князя убила сына. Мать убила не сына, а этого, и убила себя, не вынося позора. Просьба: повесить этого на нашем месте, а Авдотью не трогай, отдай.

– Что… мне указывать…

Один из стражников:

– Уважаемый Афанасий Прокопович, Громобой говорит правду. Вы умный и справедливый человек.

– Мать забери, а этого вздёрнуть.

– Так и сделаем, уважаемый, нам позор не нужен.

Афанасий Прокопович прибыл в резиденцию князя Святослава, всю дорогу провёл в размышлениях.

– Друг мой, благодарю тебя, я выполнил клятву, данную над телом Златы, дочурки моей, всех застигла моя кара, спасибо тебе. Загостился я, поеду, вот только что скажу: в этом Сторожевом очень умный глава, думает о молодёжи, детях своих.

– Кажется, у тебя когда-то в дружине был, слишком запоминающееся имя – Громобой.

– Да… ты прав, только отец мой поставил его в Сторожевое жрецом на капище. А у нас, сам знаешь.

Афанасий внимательно посмотрел и тихо сказал:

– Договорись с ним, не прогадаешь, а то эти умных не любят. Ну, ещё раз скажу: спасибо тебе, снял тяжкий груз с души.

– А что мне с этой сделать, выпороть для острастки?

– Да нет, просто отпусти, баба не виновата, тем более знала его полгода, так что гони её, пусть живёт, а то, что в его мешках, забери себе в казну. Своё бабье счастье она получила, с этим ей жить.

Афанасий Прокопич уехал, на площади как-то стало тихо и одиноко. Он призвал к себе воеводу Ольберга, надо решить, чтобы не было проблем с капищем.

– Знай, воевода, там в охране капища мои бывшие дружинники, непростые, их немного, в годах больших и калеченые, но чрезвычайно опасные воины.

– Сколько их?

– Возможно, воинов двадцать, думаю, не больше.

Слух о том, что молнии поразили тела детей Василисы и Гостомысла во время буйства природы, природы ли? Сам Перун был в великом негодовании, был в бешенстве из-за поведения неблагодарных людишек. Досужие всезнающие кумушки что только не напридумывали. Только одна Прокла поставила точку, и люди поверили: сам Перун отметил их, вот только во что это выльется, никто, и Прокла, не знала.

А когда Громобой заявил, что боги ушли и капище почти опустело, народ собрался и пошёл на святая святых, куда им ход был закрыт. Но когда они пришли и увидели, что стволы вековых деревьев расколоты, разбиты, лик Перуна срезан наполовину и только один оставшийся целый глаз строго смотрел на них, стало страшно. Всё разбито, сожжено, и только ствол с ликом МАРЕНЫ цел, и создаётся впечатление: оно как бы омолодилось, изменилась цветовая гамма, а сама МАРЕНА смотрит на всех. И, глядя на неё, каждому чудится зловещая улыбка и как бы слёзы блестят.

Что это предвещает?

Все боги покинули святое место, только сама смерть на страже, ЖДЕТ. Собравшийся народ без команды попятился назад, святое место стало проклятым для неразумных людишек.

Страшно, как жить.

Люди покинули это место, ради чего жили, охраняли, заботились, этого нет, опустошённость внутри, потерян смысл жизни.

Громобой пришёл в кузню к Гостомыслу. Гост зло, исподлобья, смотрит на главу селения и главного жреца.

– Гост, присесть не предложишь, разговор у нас будет долгий, знаю о твоей беде. Как здоровье детишек?

– Дети… говоришь, беда прошла стороной, как предрекала Ефра, но было страшно. Я, мы чуть их не потеряли из-за твоего убийцы детей. С того дня я враг ему.

Громобой выслушал, не отреагировал на жёсткие слова Госта.

– Дети живы… хорошо, очень хорошо, они наше будущее, хорошие дети у тебя, но я не за этим. Ты выслушай меня, потом… потом решишь, что делать. Я, Лучезар и Авдотья, это было до гибели Авдотьи, решили, что наша миссия, оставленная нам нашими пращурами, по охране капища завершена. Но осталась главная миссия – спасение людей. Да, да, не удивляйся, много наших братьев, несогласных с князем и его попами, сидят в его каземате, там и Аслябий. Сколько их там, мы не знаем, содержат жёстко, пытают, избивают, принуждают принять новую веру. До нас дошли сведения: в нашем княжестве, да и в остальных, капища, святые места разгромлены, осталось наше главное капище. Очень много людей сопротивляются новой вере. Ты, наверное, знаешь, что наш князь со своими норманнами делает, или не знаешь. Ну так послушай, а то в кузню мало кто заходит, сидишь как сыч, трудишься и жизни радуешься. Не перебивай, послушай.

Карательные отряды норманнов неугодных, слишком говорливых, стоящих за старую веру, просто как зверушек рубят, а остальных загоняют в дом, всех: стариков, женщин, детишек – и, смеясь, сжигают. Так вот два таких отряда сами княжеские дружинники тайно от князя казнили извергов, хоть и приняли новую веру. Есть сведения, они хотят привести всех пленников, т. е. старых жрецов и Аслябия, сюда, да, да, сюда, и показательно казнить, сжечь всех. Этим поступком они покажут, что старые боги их не спасут, они слабы и ничто, миф, а вот этот Христос какой сильный и могучий. Князь сюда пошлёт норманнов, их около 50–60 воинов, неплохих воинов.

Они сюда сгонят всех жителей Сторожевого и здесь вырежут всех жителей. Жители Сторожевого – главный источник вражды и помеха, так зачем оставлять… под корень и все дела, место наше дремучее, в лесу, всё в нём и останется. Чтобы, не дай бог, кто сбежит, пошлёт в обход 20–30 княжеских дружинников, наших местных, с попом для контроля.

Мы тогда с Лучезаром и Авдотьей план придумали, да и у нас годами отрабатывался план защиты капища, мы только немного подработали. Нас, меня не интересует защита капища, главное – попытаться спасти жителей Сторожевого, спасти Аслябия и жрецов и как можно больше уничтожить пришлых, своих дружинников не тронуть. И последнее: нам нужна твоя помощь, или будешь сидеть здесь, давиться в злобе на ушедших богов, ждать своей и своих детей незавидной участи, или с нами?

Я почти всё сказал, твой выбор, кузнец, послушал бы Василису, она в курсе, тем более она вместо Авдотьи. Да… ты не был с народом на капище, сидишь как сыч, нет больше капища, нет его, боги разрушили его и ушли, одна МАРЕНА осталась нетронутая, ждёт, вот только кого, нас или норманнов.

Гром по привычке опёрся на посох жреца, смотрит.

– Гром… ты пришёл в мой дом, и я не давал тебе повода оскорблять меня. Знай, однако, моё отношение к убийцам детей и их прислужникам, – показывает на Громобоя, – у меня очень, очень агрессивное. Верить тебе или нет, не знаю, гладко, как всегда, говоришь. Я мирный человек, всегда один, работа у меня такая, хороводы не собираю, люди приходят, я им помогаю. А что в мире творится, у меня уши есть.

– Гост, я ни в коем случае к тебе не с оскорблением пришёл, а с нашими общими проблемами. Да, да, был жрецом, назначен им быть и остался. Я для людей служу им в первую очередь, но нет больше богов, ушли, покинули нас, для людей я вожак не старой веры, а старый воин. Придёт новая вера, все затявкаем, как собачата неразумные. Ну что же… разговор не получился, будь здоров, трудись, сиди в сторонке.

И стал медленно подниматься.

– Сядь, Гром, – сказал Гост, как припечатал.

– Говоришь, резать нас хотят? – сказал так, что у Грома по спине мурашки ожили, это у старого воина.

Гром понял: разговор только начинается, обиды в сторону, на весах жизнь семьи, детей.

– У нас в ставке князя свои люди, когда тронутся, знать будем.

– Жители Сторожевого знают?

– Нет, зачем, вдруг очередной Богдан, люди – загадка, лучше внезапно.

– Тоже верно. Но вас очень мало и все старики, символическая охрана какая-то.

– Видишь ли, Гост, не в количестве и годах дело, а в воинском умении, быть умнее и тактически грамотнее, когда-то мы все были в дружине князя, элитой. Это наша земля. Пращуры всё придумали века назад. Дорога, ведущая на капище, неширокая, только на троих рассчитана, дорога извилистая и вьётся через лес, заметил, не прямая. Лес под нашим контролем, а если сунутся преследовать в лес, то там ловушек очень много, на любой вкус. Стража для того бродит по лесу, проверяет, в сохранности ли ловушки и сюрпризы, если что-то, приводят в надлежащий вид и состояние. Если что, в упор из луков сразу двадцать положим, махать копьями и мечами не будем, сам знаешь, староваты мы, но охотники отменные. Мы дадим им пройти до капища, они, выходя на площадку перед капищем, будут растягиваться в шеренгу, не более десяти человек, так учат. Вид капища приведёт их в недоумение, думаю, сильно расслабятся. На капище разруха, запустение, они не нашли жителей Сторожевого, будут совещаться, что делать. Из-за столбов божеств быстро выходят девы стражи МАРЕНЫ, их двенадцать, стреляют прицельно дважды и тут же скрываются в лесу, отходя, прикрывают друг друга. Дорожка обозначена для ухода дев, их уход закрывают столбы. Возможно, 24 воина должны лечь в траву, тут же сзади и из леса дважды стреляют наши дедочки. Укрытие – стволы деревьев, и затихли, быть готовы к продолжению, в суматохе в этот момент узники под минимальным вниманием, убираем охрану, Аслябий и жрецы уходят в лес. По нашим предположениям, до 50–60 воинов выводим из строя, но это на словах, в планах расчёт на внезапность и наше мастерство. Когда они встанут в коробочку, мы их не возьмём, если будем пытаться, потеряем время, а времени у нас нет. Сюда могут подоспеть порядка тридцати дружинников князя, чтобы перекрыть дорогу для бегства.

Так что на всю операцию у нас около часа, может, чуть больше. А для коробочки наши старички придумали интересную задумку. Они собрали очень много змей, разных и ядовитых, количество главное, и не в яде дело. Забрасываем кувшины в коробку, они разбиваются о щиты, и наши посланцы, шипя, расползаются. С каждой стороны дороги закреплены большие брёвна, они работают как маятник, но это в запасе.

Для воина, видевшего смерть друзей, и змеи шипящие, они не знают местных змей, для них все ядовитые, страх перед рептилиями – серьёзная опасность под ногами и на теле. Мы ждём, коробка будет ломаться, в открывшуюся брешь стреляем, выбиваем норманнов.

– Знаешь, Гром, всё – а если, возможно, они не такие, нет времени. Ну и что ты ко мне пришёл, не пойму. Я не стрелок, сам знаешь, учил меня. Я ратный боец.

– На что ты способен, я знаю. Ты, можно сказать, по моим расчётам, если ты согласишься, на главную миссию. Я говорил, для того чтобы наша миссия была успешна, нам надо время. Пойдёшь один, встретишь дружинников и задержишь их, как… надо подумать. Один против тридцати дружинников – для тебя многовато. Ни один дружинник не должен пострадать, только любой насильник и зверь на двух ногах должен уйти на свидание к МАРЕНЕ.

<<1 2 3 4 5 6...8 >>

На страницу:

Перейти

4 из 8