Богдан выполнил своё обещание помочь Фёкле. Когда появился через несколько лет в посёлке, он сразу не пошёл, всё приглядывался, узнавал, как живёт, с кем. Убедился, что одна с дитём и живёт очень бедно, впроголодь, появился вечером с богатыми гостинцами. Фёкла признала Богдана, это он взбаламутил её мужа на заработки. Богдан здесь, а вот Велка нет. Богдан чинно, не спеша положил богатые дары и снедь на деревянный стол.

– Что, Фёкла, горячим изваром не угостишь? Разговор у нас будет долгий.

И на стол поставил кувшин с хмельным.

Фёкла несмело поставила котелок на огонь, напиток готовить, а Богдан оглядел ладную фигуру Фёклы, стал рассказывать про Велка.

– Какой он был хорошим товарищем и воином и что не один раз спасал жизнь Богдану. Только купец, на которого мы работали, жадный был, оплату малую давал, а мы его защищали от разбойного люда. Но однажды попали в засаду, бой был очень свирепый, мы одолели эту банду, но и наших аж семеро полегло, семь мужей погибло, и среди них твой Велк. Мы их похоронили на хорошем месте, красивая поляна у могучего дуба. Тогда и меня сильно поранило…

Он поднял рубашку, показал свежий рубец.

– Вот так, Фёкла, когда Велк уходил, просил меня о тебе позаботиться и передать вот это.

Когда Богдан убил Велка, он осмотрел все его карманы и его сидр, всё ценное переложил себе. И сейчас выложил на стол, что-то его, что-то своё, он долго перебирал и оценивал, чтобы не упустить выгоду в дальнейшем.

– А это особенно просил Велк повязать тебе на шее.

И он повязал искусно сделанное сердечко: по периметру мелкие красные камушки, на чёрном шнуре с серебряной ниткой.

– Носи и радуйся сама, и радуй Велка.

Этой дуре всё едино, хотя на вид бабёнка ещё ничего. Вспомнил, глядя на сердечко, как срывал с детской шеи после того, как изнасиловал и убил.

Сейчас, глядя на Фёклу, и видит, как у неё глаза от такой роскоши заблестели, был доволен. Он налил хмельного:

– Фёкла, давай пригубим за Велка нашего, пусть земля ему будет пухом, а его враги сгинут.

Так, пригубив одну, потом ещё и ещё, Фёкла поплыла и оказалась в жарких объятиях Богдана. Фёкла одна жила, никому не нужная, брошенная жена, а тут…

Вот и завертелось у них, обе стороны были довольны, только, уходя от неё, Богдан бесился, но не показывал вида: почему не Василиса. Внутри это пожирало его, он видел Василису, но после шёл к Фёкле и был зверски неистов, представлял Василису.

После бурно проведённого времени у Богдана была жажда, и он искал в доме у матушки, где же заветный кувшинчик, утолить жажду. Не находит, настроение с каждой минутой ухудшалось, пришла матушка.

– Здравствуй, сынок, что-то запоздал, как вижу, – с иронией спросила.

– Мать… где мой кувшинчик?

– Так в погребе, где же ему быть, мне он без надобности, ты же обещал.

– Мне завтра идти, а сейчас…

– Да, ты же обещал, – скорбно поджала губы.

– Хватит, мать, хватит, – зло сказал сынок.

Рано утром, с первыми петухами, Богдан одел своё воинское одеяние. На голове начищенный шлем с бахромой, прикрывающей шею, кольчуга, начищенная до блеска, наплечники. На поясе очень хороший дорогой меч, на другом боку чуть поменьше, в половину меча, широкий нож, железные наколенники, кисти рук закрыты железными перчатками. Всё это добыто в бою и не… Смотрелось на статной фигуре Богдана очень впечатляюще, можно сказать, многие завидовали удали Богдана, а девки и женщины засматривались. По сравнению с ним невзрачная фигура Василиса и воинская одежда, если сравнить Белый гриб и поганка. Богдан это видел и знал и как мог подтрунивал над Василисом.

Василис молча терпел, не огрызался, ждал конца дежурства.

Василис брал усиленные уроки по владению оружием и ведению поединка, его учил Аслябий, но он не вернулся, говорят, князь осерчал и в остроге держит, продолжает с ним Лучезар.

Главное для воина не как он одет и смотрелся со стороны, а как владеет оружием, это Василис крепко усвоил.

На второй день после очередного оскорбления Василис посмотрел на Богдана:

– Богдан, я о твоём поведении и небрежном несении дежурства и про твоё распитие хмельного доложил Громобою, просил его, чтобы заменил меня, а то…

Богдан выслушал, остановился:

– Я знаю, ну и что, а что значит – А ТО?

– Это Громобой решит, к сожалению, не я.

– Ты чё… голосок появился? А то укорочу, и паскудные слова не будешь произносить, мычать будешь, телок недоделанный.

Богдан распылялся, глядя на невозмутимого Василиса, достал свою баклажку, демонстративно пригубил:

– Ну чё, телок, беги докладывай, дожил я на вас всех.

Млада и Горошек возвращались с полными корзинками грибов для соления. Они белые, блестели, такие аппетитные, аккуратно уложенные в корзинках. Услышали громкие голоса, остановились.

Горошек:

– Это же наша стража, Василь и Богдан, а чё они кричат?

И они спрятались за кустами, кусты плотные, их не видно.

Богдан всё чаще прикладывался к баклажке и заводился. Василис спокойно наблюдает, но был готов, не расслаблялся, он не ожидал подлого удара. Василис стоял рядом с могучей лиственницей, ствол покрыт сучками и отслоённой корой.

– Как я тебе скажу, телок, в нашей той славной ватаге такие не держались, избавлялись от них любым способом.

Спокойно повернулся, якобы собирался уходить, и тут же с разворота железной перчаткой хлестнул по голове Василиса. Голова Василиса ударилась о ствол лиственницы, сучок пробил голову, на голове не было шлема, и он рухнул на землю, голова попала на муравейник.

Богдан отмахнулся от этого телка, как от мухи, и хотел уйти дальше.

В тишине пронзительно раздался крик Млады:

– Дядя Богдан, не надо бить, ему же больно.

Богдан от крика опешил, обернулся, видит: Василис лежит без движения, голова в крови, он удивился, такого он не ожидал. К ним бежит девочка пяти-шести лет. Да это же девонька Гостомысла, видел, как она уронила корзинку с грибами, они рассыпались, подбежала к Василису и пытается голову убрать с муравейника.

У Богдана в голове:

«Какой бы он ни был телком, но в муравейнике – это чересчур».

Подошёл и за ногу оттащил на метра четыре-пять.

Млада вытащила платок и вытирает кровь:

– Она идёт, надо прижать, дядя Богдан, надо ему помочь, а то плохо будет.

Он подошёл, сгрёб её своей лапой:

– Ну вот и свиделись. А где мама???

Горошек сорвался с места, побежал за помощью.

Богдан:

– Да не переживай, он полежит и побежит жаловаться, а тебя как звать, мелюзга?

– Я не мелюзга, я Млада, мой папа кузнец Гост, отпустите.

– Да нет, малышка, я сначала позабавлюсь с тобой, потом найду твоего папу и маму и тоже позабавлюсь. Весело будет.

– Отпустите меня, мне больно.

– Это ещё не больно… Боль впереди, я знаю.

Богдан растягивал удовольствие, смаковал каждое слово. Он видел: эта малая не знает, что он с ней сделает, и он начал фантазировать, вспоминая былое. Богдан не торопился, растягивал удовольствие и ждал, когда ужас появится в глазах этой малявки.

До дома было совсем недалеко, и Горошек очень старался, забежал в кузню:

– Там, там Млада… Богдан убил Василя, и Млада у него-о-о.

Гост схватил свой посох, вес которого полтора пуда и из железа, побежал, как никогда не бегал. Он вбежал на поляну, видит: Василис лежит без движения, Богдан к нему спиной и он срывает платье с Млады.

Гост, еле сдерживая себя:

– Стой, Богдан, отойди от ребёнка, я здесь.

От неожиданности он выпустил из рук Младу, та отбежала, стоит голенькая, беззащитная.

Но у Богдана в руках тут же оказался меч и широкий нож-полумеч.

– Дочурка, уйди за кусты и беги домой, у нас тут мужчина с гнусью, поговорю с ним. Не стой, беги.

Плотоядный взор на худенькое тельце девочки, убегает, ничего, ненадолго. Значит, сам пришёл, и кто же тебя позвал? Ну ничего, я со всей твоей семейкой разберусь, весь змеиный выводок кончу.

– Ну а ты первый, потом та сучка, что от меня отказалась, тебя выбрала. Я её как девку ублажу, на её глазах выводок кончу, потом её.

Он это говорил, и они кружили, искали момент удара. Один весь в броне, с мечом в одной руке и полумечом в другой, как ими пользоваться, он хорошо умел. Опыт у него большой, больше десяти лет грабил и убивал, а сколько вот таких схваток – не счесть. Громадный, в броне, весь как ртуть перетекает из одной позиции в другую, легко перебирает ногами, ждёт, разговором притупляет внимание. Второй напротив него, в одной рубахе и штанах, волосы на голове свисают до плеч, подвязаны бечёвкой, в руке только посох, правда, не простой. Он ждёт, он имеет боевую подготовку, его учили Аслябий, Лучезар и Громобой, но боевых схваток не было. Гост сосредоточен, ждёт, посох, как тростинка, летает из стороны в сторону, полтора пуда железа и мгновенная реакция Госта – вот и всё оружие и защита.

Не надо было пить хмельное Богдану, и он начал первым. Меч волнообразно рассекает воздух и, как змея, ныряет к Госту, ищет, пробует слабинку, веер меча и полумеча закружил, всё слилось, удара нападения не видно, резкий выпад меча и тут же скользящий удар полумеча, и на бедре у Госта окрасились штаны в красный цвет.

– Гост, я тебя резать по частям буду.

Гост понял свой просчёт пассивной обороны и изменил тактику боя, появились внезапные выпады и удары, мгновенно реагируя на выпады Богдана. У Богдана улыбочка сошла, и он стал очень внимательным и собранным, уже осторожно нападал или завлекал, показывал, как он слаб. Во время одного выпада он в сердцах откинул ногой корзинку, и грибы рассыпались. Гост быстро сообразил и стал выводить Богдана на грибы. И тот при ударе мечом наступил на грибы и поскользнулся, не устоял, этого было достаточно. Гост мгновенно ударил по мечу и с разворота всей мощью по коленке, уходя вбок, и рубящий удар сверху вниз по шлему. Богдан среагировал, меч встретил полуторапудовый посох, изменив движение, тело Богдана заваливалось на повреждённую ногу, она не держала. Посох скользнул вдоль головы, раздробил челюсть и перебил ключицу и позвонок шеи. Богдан упал на землю. Гост посохом рубанул по перчатке, меч выпал на землю, он замахнулся, чтобы поставить окончательную точку, покончить с этой мразью.

В тишине раздался мощный бас Громобоя:

– Не смей… Будем судить, не смей.

Гостомысл обернулся, стояла Василиса, прижимая к себе закутанную Ладу, рядом Горошек и Первак. Василиса кинулась к нему:

– Ты держись, я сейчас, я сейчас, кровушка идёт, её надо остановить.

Лучезар дал двум стражникам распоряжение: связать и доставить в тёмную, телега подойдёт.

Гостомысл обнимал детей, Василиса его перевязала рубахой, что была на нём.

– Громобой, меч мой и заберу перчатку, давно хотел сделать, а как – не знал, вот есть образец.

И Богдану:

– Скажи спасибо Громобою, ещё немного поживёшь. Как там Василис, жив ли или…

– Пока жив, но голова сильно повреждена, Лада кровушку остановила, но…

Пока дождались телеги, слух о злодеянии Богдана разлетелся по селению, достиг он и Авдотьи и Фёклы. Перед селением Авдотья встретила телегу с сыном и лежащим Василисом, она видела, как страшно покалечен Богдан.

– Сынок, я же просила, просила, не пей.

Сердце защемило, и её подхватила Фёкла, сильная воительница потеряла сознание. Авдотья пришла в себя, опираясь на Фёклу, подошла к Громобою.

– Гром, позволь мне с ним побыть напоследок, сын ведь, может, боль сниму ему и себе. Позволь. Пусть в родительском доме примет то, что его ждёт, ты же меня знаешь.

– Хорошо, Авдотья, мы же не звери, пусть у тебя ждёт суд.

Ефра обработала рану у Гостомысла, сказала:

– Всё хорошо, заживёт.

Оказала помощь Василису, долго щупала голову, смотрела зрачки.

– Да, Ладушка, ты его спасла, очень сильное сотрясение головы от удара. Покой нужен и никакого труда и напряжения.

Её позвала Авдотья, Ефра не хотела идти, всё знала про этого злодея, но она врачеватель. Пришла в дом Авдотьи, там Фёкла стоит и не знает, что делать. Осмотрела челюсть, попыталась уложить кости.

– Здесь мужские руки нужны, а не мои старческие.

Вместе с Фёклой наложили чистую повязку на ключицу.

– А вот что с коленом… – только наложила повязку. – Может, срастётся. Жил бы как все, красавцем был бы, а так ты калека, никто тебе, кроме матери, не поможет, если суд переживёшь.

Фёкла:

– А я, я помогу. МОИ ЭТО МУЖ. Мой, никому не отдам.

Ефра на неё укоризненно посмотрела:

– Глупая ты, но тебе жить, он это не оценит. Тебе жить.

И ушла.

Осень вступает в свои права, всё чаще над головой уже не голубое небо и не светит часто ясно солнышко. Тучи с ночи заполняют небосвод, и проливал дождь, тогда бригада «добытчиков» сидела дома, Млада и Горошек помогали маме, а Первак вместе с отцом познаёт азы кузнеца, ему нравится возиться с огнём и металлом. Иногда зарядит противный мелкий дождь, а иногда крупный заливает землю, злой, с сильным ветром, с громом и молниями. Это бог Перун не в духе, свои порядки наводит. Лес линяет, окрас из сплошного зелёного превращается в разноцветный: жёлтый, красный, коричневый вперемежку с зеленью. Лес готовится к долгой зиме, скидывает свою одёжку. Когда солнышко празднует свою победу в небе, вот тогда малыши уходят в лес и всегда возвращаются с добычей, иногда с хорошей, так что Большой был при деле.

Вот и на этот раз, одевшись потеплее, пошли втроём на поиски, особенно хороша брусника и клюква, заморозков ещё не было, но было прохладно и сыро. Детвора прошла по знакомым местам, корзинки полные, и не спеша возвращались домой, да и солнышко как бы начало прятаться, сначала за белыми облаками, потом облака стали менять окрас. И всё чаще появлялись тёмные грозные дождевые облака, где-то вдали гремел гром. По слуху, вроде гром приближался, дети ускорили шаг, до дома осталось метров триста, но полил дождь, и они спрятались под кроной большой одинокой берёзы, она укрыла их от дождя. Дети и взрослые всегда спасались от дождя под дружелюбной кроной одинокой большой берёзы, сколько ей лет, никто не знал.

Гостомысл вышел из кузни подышать свежим, насыщенным озоном воздухом, дышалось легко. Он увидел, как детишки добежали до берёзы, и она своей листвой укрыла от дождя.

Ветер не на шутку усиливался, дождь крепчал, видать, затяжной будет, он встревоженно осмотрел небо, да… ничего хорошего, дело привычное. Но на сердце тревожно. Небо покрыто чёрными облаками, изредка кое-где сереет, и раскаты грома всё ближе, чередуясь со вспышками молнии. Это чем же ты, Перун, так недоволен, что свой гнев и недовольство рушишь на землю. Между молнией и раскатом грома всё меньше времени, на нас катит волна негодования. Гостомысл не уходил, дождь его обмывал, но он не замечал, после жаркой печи так приятно телу, только за детей тревожно. В небе всё смешалось, молния и гром одновременно, это уже над нами, грозовые тучи медленно смещались в сторону капища, там началось святое представление, жутко, страшно и завораживающе. Гнев богов во плоти.

Госту казалось, что проглядывается силуэт титана, сотканного из серочёрных облаков. Длань титана направлена на капище и медленно поворачивается в сторону селения Сторожевого, из неё вырывалось скопище огненных змей, огненные росчерки по всему небу. Огненные змеи искали добычу, они вонзались в землю со страшным грохотом, эта вакханалия смерти не прекращалась, бог от отчаяния уничтожал всё, показывал этим людишкам свою мощь. Одна огненная змея, извиваясь, устремилась к одинокой берёзе. Для Госта время как бы затормозилось, всё замерло, вот она жадно встретилась с верхушкой берёзы. Видит, как ствол берёзы ломается, а огненная змея спускается по стволу к земле, к детям.

Гост видит и шепчет про себя:

– НЕТ, НЕТ, ПРОНЕСИ, ПРОНЕСИ, ТАК НЕПРАВИЛЬНО.

Но огненная змея прошла до конца, прошла через Младу, Горошка и Первака и ушла в землю. Для него это тянулось долго, но на самом деле секунду, и страшный раскат грома как бы говорил о хорошем выполнении задания титана, она сделала, она исполнила волю богов.

Дети после прохождения огненной змеи, как тряпичные куклы, упали безвольно на землю, застыв неподвижно. Гост от отчаяния схватил посох, после схватки с Богданом посох стал его частью, и побежал к детям. Не добегая метров 5–7, протянул руки, что-то мешает, посох, он его в сердцах вогнал в землю и тихим шагом шёл к поверженным телам. Рухнул перед ними на колени, смотрит на лица, слёзы шли, он не может оторвать свой взор от детей.

Гост поднял голову вверх и с ненавидящим взглядом и ожесточением:

– Я… проклинаю тебя, убийца детей, вы для меня не боги, всё сделаю, чтобы вас уничтожить. Ваше капище сотру с лица земли. ПРОКЛИНАЮ ВАС!

А огненные змеи одна за одной вонзались в посох, посох – защитник детей, посох раскалялся, посох защищал.

Со стороны было заметно, как к посоху стекается со всех сторон что-то, притягивает в эпицентр что-то, а молнии всё бьют и бьют по посоху, изливают злобу титана и не могут. К посоху стягивается весь негатив, оглушительный грохот… и тишина. Резко наступила тишина, и только мелкий дождик орошал всё вокруг.

Страшные слова горем убитого человека, возможно, дошли до… но дело сделано.

В этот вечер Авдотья была у Громобоя, это уже не горем сломленная старуха, а жёсткая воительница, такая, какой её знал Громобой. Она доложила о готовности стражи Мурены и сделала глубокомысленный намёк. Слухи доходят с разных мест нашей Родины о страшных деяниях новой веры, новая вера в какого-то Христа идёт по Родине с мечом и огнём, кто против – уничтожают. Князья выполняют волю правителя славян.

В это время на небе творилось невообразимое. Гром и молнии по звуку приближались, они вышли на крыльцо, подошёл Лучезар. Стихия идёт в сторону капища, и именно над капищем молнии чаще сверкают.

– Нек добру это, знак… недобрый. Гром, бабы говорят, дружина князя приняла веру… крестилась, чтобы выполнить приказ князя, они служивые, службу несут, в походах не участвуют, норманны зверствуют с чёрной нечистью, у которых кресты на шее, но от богов наших не отказываются.

– Гром, надо подумать, людей надо сохранить, крепко подумать надо. Может, если придут норманны, наказать их смертным боем, своих не трогать и скрыться. Всё ценное и накопленное веками хорошо спрятать, никто не должен знать куда, даже свои.

– Мудра ты, Авдотья, мысли наши совпадают.

Молнии озарили небосвод, и гром грянул как бы по-особенному.

Лучезар пригладил растрёпанные волосы:

– Есть у меня информация, это на наше главное капище князь приведёт, пригонит всех захваченных им недовольных новой верой и наших мужей с капищ, там и Аслябий, хочет сделать показательную казнь. Хотят на главном капище убийство совершить, одним махом, убивая хранителей капищ, доказать всем, что боги слабы и не спасут, а их бог сильный и с ними. Мы последний оплот.

– Может, здесь бой дадим своей стражей, отобьём Аслябия, если он жив, и остальных, после растворимся в лесу.

– Давайте подумаем, как лучше, у них мощь… дружина.

В это время Фёкла в разгул стихии и проливного дождя подогнала телегу к дому, помогла Богдану доковылять до телеги, собрала его вещи, и тихо, не шумя, стали удаляться из селения под грохот грома и огненных молний. Об этом Богдан с Фёклой договорились заранее, молодой сильный организм справлялся, потихоньку восстанавливался, он даже матери не показывал и не говорил, что ему становилось легче, лежал пластом.

Богдан задумал отомстить не мечом, так словом, сбежать к князю и всё ему выложить про этих святош и их тайные схроны, Фёкла, дура, поможет.

Как только выехали из селения, Богдан приказал:

– Гони, гони без остановки, Фёкла, погода за нас.

Он вдыхал воздух свободы. Опять пронесло, ускользнул, поживём ещё, ушёл, ушёл от смерти. Бабы его спасают от другой МАРЕНЫ.

Обговорив все вопросы, Авдотья пошла домой к сыну, думала, как уберечь сына от лютой кары за его преступление, как бы смягчить наказание. Подходя к дому, обратила внимание: ворота распахнуты, следы от телеги, сердце ёкнуло. Она поспешила в дом, там всё разбросано, видны следы спешных сборов, в комнате нет Богдана, простынь и одеяло скомканы, частично на полу.

– Что же ты наделал, сынок, я не смогу тебя спасти.

Видно, что спешили, вещей Богдана нет, она побежала в дом Фёклы, там малец в одиночестве тупо смотрит, сын Фёклы не знает, где мать. Авдотья побежала к Грому, чуяла неладное, Богдан много знал, надо опередить. Она подняла Грома, доложила, что Богдан сбежал, возможно, к князю и попам, куда же ещё.

– Гром, дай повозку, я верну его, я мать, я решу.

Гром крякнул, послушал Авдотью, оставил сынка в её доме, не уследили, Богдан много знал, пока нёс дежурство и жил в посёлке. Если к князю с дурными мыслями, очень плохо для нас, критически плохо. Он пристально посмотрел на Авдотью:

– Не надо было мне соглашаться оставить его у тебя в доме. Ты понимаешь, Авдотья, о чём мы говорили и порешили, уже не имеет значения. Всё рушится, и мы никого не спасём. Не надо было мне соглашаться, не надо было.

И пытливо смотрит на Авдотью.

Авдотья поджала губы, лицо строгое, она приняла решение для себя.

– Гром… мне нужна повозка и один воин, и я… всё решу, ты меня знаешь.

Слёз на глазах нет, только жестокость и решимость в глазах.

– Бери мою повозку.

И он крикнул:

– Никита, собирайся, поедешь вместе с Авдотьей. Авдотья, возвращайся, ты нам нужна.

Повозка с Авдотьей и Никитой скрылась в ночи, до рассвета часа два. Гром смотрел на удаляющуюся тележку, он знал, что Авдотью больше живой не увидит, он видел по её глазам, по её поведению и решительности.

Последний отряд после карательной экспедиции прибыл в городок, пригнал около семи слуг былой веры. Всё княжество зачищено, осталось поставить заключительную точку, уничтожить последний оплот старой веры.

Как советует поп Гамерчини, чтобы страх точа должна быть жёсткой, чтобы страх парализовал тех, кто держится за старую веру. А тех, кто держится за старую веру, казнить огнём и мечом, проклятое капище сравнять с землёй. Князь выполняет волю верховного правителя, но в душе, политика есть политика.

Князь пошёл в острог, сказал доставить к нему Аслябия. Сидел в задумчивости и ждал, Аслябия доставили.

– Садись, Аслябий, разговор есть… возможно, последний, всё зависит, как ты решишь. Сначала я тебе кое-что скажу, не буду скрывать от тебя, ничего, да и никто нас не услышит. Чтобы знал: в моём княжестве только одно место, где ещё не остановлена деятельность капища. Это место, где ты служишь. Во всех княжествах в основном население приведено к новой вере, инакомыслящих уничтожают, везде идёт уничтожение всего накопленного тысячелетиями, ты это понимаешь. Я не сторонник этих действий, но я подчиняюсь верховной власти. По мне, две веры могли бы в мире сосуществовать, но нет… кровожадные эти попы и пришлые требуют зачистить всё, вплоть до памяти и вековых знаний. И ещё идёт такое сопротивление, веру принимают, а делают по-старому, богов своих не забывают. У меня два карательных отряда вместе с попами казнены на дороге, именно казнены за злодейства. Я тебе всё сказал, вопрос прежний. Прими веру, уговори всех узников принять веру, после отпущу к Громобою, они так же примут веру. Я не хочу крови, показательных казней, не по мне это.

У Аслябия перебинтована голова, затёкший глаз, рука на перевязи, но духом твёрд.

– Князь Святослав, всё ты рассказал. Что у нас, что в других княжествах – так я это знаю, ведь я общаюсь с узниками. Я знаю: свирепый зверь пришёл в наш дом и режет, как овец, безвинных во славу новой веры. Ты же знаешь, что твои попы, как бы помягче сказать, самые что ни на есть исчадия НАВИ, они прислужники подземной нечисти, а для кого они «трудятся», эти слуги? Для вашего ХРИСТА. Кровь, казни, страдания народа, а где же добро? Правдивые и страшные слова говоришь, не боишься, что доложат кому следует, самый подлый народ – это твои слуги и приближённые, везде есть уши. Жаль мне тебя, если не обманываешь, то вы неугодный этим шавкам, рядом будем гореть, пугать надо и вас.

– Князь Святослав, вы же давно всё решили: казнить прилюдно, показательно, чтобы запугать остальных. Ну, дадим мы согласие на крещение… всё равно казните, вам зрелище надо, доказать самим себе. Лучше умереть с чистой совестью и чистыми перед пращурами. Умереть не страшно, а быть в памяти людей предателями – позорно, это хуже самой смерти. Прощай, князь, мы готовы принять смерть.

– Не понял ты меня, я бы договорился, не понял ты…

Был ли расстроен разговором с Аслябием? Нет, всё давно решено. А бабы нарожают новое поколение, которое эту веру безоговорочно примет. Он вышел из острога и шёл к терему, к нему присоединились поп Гомарчини и воевода Ольберг. На вопрос попа князь зло буркнул:

<<1 2 3 4 5...8 >>

На страницу:

Перейти

3 из 8