Род. Боги «покинули» нас

Крещение идёт насильно, жёстко, люди забитые, неграмотные, дикие, их надо наставить на путь истинный. Меч и крест – вот что досталось непокорным, не принимающим нового бога, не желающим принять христианство. Новые служители веры, религиозные фанатики веры Христа, с изощрёнными способами добивались своего, если не получалось, просто сжигали на кострах или просто их пособники рубили мечами, гноили в темницах, много, много способов изобрели эти слуги нового дьявола.

Передел сферы влияния на людей и захват новых территорий. А на самом деле вера славян была о человеке и мире и большим числом обрядов и ритуалов, связанных с пантеоном божеств или духами предков.

Крови пролито много, очень много и с особой жестокостью, чтобы страхом убедить принять христианство, креститься. Старые боги не защитили. На самом деле боги сильны, когда в них верят люди. Человек слаб перед злодеями. И люди их отринули, почему, почему человек так слаб, что под страхом смерти ребёнка и стариков, матерей и отцов склонили голову перед кучкой наварышей, ведомых по прихоти князя, правителя земель славянских, который решил так сделать, прихоть повелителя.

Ведь эта программа была задумана и внедрена тысячи лет назад. Здесь и воспитание, обучение людей, а пантеон богов – фактор сдерживания людей от нехороших, злых поступков. Правда, на всё находилось оправдание. Всё гениально придумано для рода славян. Были, были перегибы в начале становления рода славянского, приносили кровавые дары богам, но это не веление богов, а действия невменяемых служков, жрецов, которые таким путём решали удержать в своих руках власть. Приносили в жертву самое ценное и дорогое – младенца, непорочное дитя, и это не зависело от положения в общине. Эта вакханалия закончилась, просветление в мозгах произошло. Кровавые жертвоприношения заменили на дары природы, очень редко приносили в жертву коз, овец, не более.

Парадокс: всё, что севернее юга, где якобы зародилось христианство, – это варварская территория и варварская вера с идолами поклонения. Которую надо искоренить мечом и огнём, уничтожить всё, все записи, таблички, память, историю рода славян.

А греческие боги с их Олимпом… их никто и никогда не называл варварами, они же свои, это их история, это так мило.

А этих непокорных – в общее стойло, место выделили, где погрязнее и нет света.

Князь посмотрел на воеводу и глазами показал: убери попа подальше. Воевода, умный мужик, всё понял, взял под руки белые попа и отвёл к своим воинам. Подвёл к Эрвусу:

– Служитель Христа, отец Гамарчини, прими покаяние у этого несдержанного воина.

Князь жестом подозвал Аслябия:

– Я тебе рассказал о великом крещении жителей нашей родины. Очень-очень туго идёт крещение, это необратимо, обратной дороги не будет, приказ верховного правителя Владимира Святославовича.

Невыполнение приказа – смерть. Подумай… Поговори с Громобоем, примите верное решение, за вами народ пойдёт, меньше крови будет. Я не фанатик веры Христа, но его время пришло.

Плечи у Аслябия поникли, и он глухо:

– Князь, я давал клятву верности ещё твоему отцу и вам. Я вырос и живу, в сердце со мной наши боги. Всей душой я служу вам и нашим богам, значит, и своим предкам. Отказаться от веры в богов своих… это предательство по отношению к пращурам, памяти, чести славянской. Быть предателем – как с этим жить? Наш закон славянских воинов: предал… УМРИ. Вы к этому меня и мой род призываете? То, что я услышал из этого, как вы говорите, попа, слуги Христа, – это страшно, он ваш палач, убить почти весь род славянский, сделать из них рабов. Это ваша вера. С ума сойти, князь, тебя превратили в раба, что дальше будет, это не мой путь. Князь, позволь мне воспользоваться правом жреца – неприкосновенности. Отпусти домой, как вы говорили, посоветоваться надо с Громобоем, Лучезаром.

Гордо стоит, не преклонив головы.

Князь сокрушённо:

– Не понял ты меня, не понял. Желание верховного правителя для нас… для всех и для меня – закон. Не отпущу тебя, уйдёшь – много крови прольётся, а я не хочу, но выполнять надо. Два отряда наёмных норманнов ещё не вернулись, они в отдалённых городищах и селениях новую веру устанавливают, с ними служители Христа.

В одном небольшом селении из пяти домишек норманны согнали всех жителей на импровизированную площадь, и поп начал вещать про новую веру, мол, надо креститься и обрести счастье под лоном Христа.

Очень старый дед:

– Как так? Да что ты, чёрный человек, говоришь, у нас свои боги, чужих на нашей земле не надо, мы со своими живём и радуемся.

Пьяный норманн мимоходом вытащил меч и лениво, как курице, срубил голову седому старику. Все обомлели, бабы в крик, дети заплакали.

Поп:

– Ты что, Карла, сделал!

– Отче, что время тратить, в избу всех, пусть в огне очистятся, не трать время наше зря.

– Да, да, ты прав, в гиену огненную этих животных.

И они грубо, силой запихали в избу всех и детей малых. Матери просили:

– Детей пожалейте, не губите их. Наши сыновья в дружине княжеской, пожале-е-е-ейте.

Пустые глаза злодеев и азарт – ничего не остановило их, всех сожгли. Сделав злодеяние во имя Христа, сами не хотели ни со спокойной совестью пошли искать очередную жертву. Попа не мучила совесть: они сами не хотели принять Христа, жили бы, а так…

Старший дружинник Гардон со своими братьями узнали об ужасной смерти своей семьи, пришли в великую ярость и великую печаль. Внутри всё кипело, их круг мстителей расширялся, и вся дружина на тайной сходке решила злодеев предать смерти, казнить лютой смертью, нет им места на нашей земле. Хотя вся дружина «добровольно» приняла крещение, воин должен выполнять приказ, внешне – да, внутри – нет. Под видом учений вся дружина на коней и в поле. Князь дал добро, время смутное, надо воинский дух поддерживать.

Куда, кого и сколько князь отправил, они знали. Они встретили первую банду норманнов, восемнадцать с попом. На дороге их остановили Гардон с братьями, Гардон в центре, братья по обе руки. Гардон поднял руку, поп подъехал:

– В чём дело, раб божий, не видишь, с задания возвращаемся, князю доложить надо.

За его спиной норманны громко, нагло ёрничали, похабно обзывались.

Гардон:

– Это вы в селе у трёх берёз были?

– Не тебе нас спрашивать, дорогу, смерд.

Гардон молча вытянул из ножен меч и со словами:

– Сдохни, грязь земли! – со злости перерубил попа пополам, рассечённое тело рухнуло в грязь.

Дружинники вышли из кустов, и началась яростная схватка, без криков, молча. Всех порубили, норманнов, изрубленные тела остались валяться на дороге. О чём это говорило – была жестокая казнь, у всех головы отделены от тела. Так же встретили и вторую группу норманнов, их постигла та же участь, сначала расстреляли из лука, потом добили. Попа располовинил, казнил Гардон. Дружина вернулась с «учений» в место базирования, были раненые, убитых нет. Осталось около тридцати норманнов при князе.

Эти события произошли за несколько дней до прихода Аслябия к князю. Князь не знал, где сейчас две группы норманнов, это были его карательные отряды, нет информации, где они, сильно нервничал, его опора, на чужих надеялся, не на своих, которых через колено ломал, «приняли» крещение, а этим всё равно. Одним словом, звери. В смутное время, когда идёт великий перелом, только на таких… одна надежда. Он смотрел на Аслябия и думал, как перетянуть этих жрецов старой веры, нет её больше, бессильны они, идёт новая вера тяжёлыми кровавыми шагами и медленно, но неотвратимо.

– Ну что вам стоит согласиться с нашим предложением, нет крови, это же главное.

– Нет, Аслябий… отпустить тебя я не могу, подумай, подумай у меня в клети.

– Князь, я пойду, думать мне нечего.

– Воевода… взять непокорного и запереть, пусть подумает.

Воевода толкнул Эрвуса:

– Вперёд, по-тихому, и вы двое, выполнять.

Эрвус, оскалясь, шёл на Аслябия, который спокойно шёл на выход. Эрвус догнал его, своей лапой схватил за плечо.

– Куда, раб, прёшь, тебе в другую сторону, клетка ждёт.

Аслябий сбросил руку норманна, отряхнул плечо, как от грязи, отступил от него.

– Не мешай мне, чужой нам человек, боги тебя накажут.

– Га, га, га, твой, что ли? На колени, раб! – и выхватил меч.

Эрвус впадал в бешенство, на площади звенящая тишина.

– Меч вытаскивает воин, сражаться, не так ли, великий воин, от грязи отряхнись, хотя тебе не привыкать.

Говоря это, Аслябий чувствовал, знал, что это последний бой, бой за веру, за землю родную, за пращуров.

Эрвус с криком:

– Умри, раб! – и рубанул сверху вниз мечом, решил отрубить незащищённую голову безоружного раба.

Удар принял посох, меч изменил траекторию, и скользящим ударом по незащищённой голове навершие посоха, атрибут жреца, падало вниз. Аслябий верным движением вонзил обрубок посоха в горло Эрвуса. Захлёбываясь в крови, Эрвус упал на колени и лицом в грязь. Аслябий, опираясь на посох, медленно опустился на колени, голова и плечи залиты кровью. К ним со всех сторон бежали дружинники и два норманна. Один норманн замахнулся мечом добить Аслябия, но рухнул, грудь его пробило копьё.

И страшный голос Гардона:

– Стоять всем, если жить хотите.

Срывающийся на истерику крик князя:

– Я же просил проводить, окажите помощь, если можно. Как жаль, воевода, я же тебя предупреждал.

Гардон:

– Князь… мы отнесём Аслябия, плох он. Так нельзя, он жрец и был нашим учителем в ратном деле.

И он поднял отрубленное навершие посоха.

– Отнесите, отнесите и помощь окажите, а этих убрать. Потом поговорим. Идём, воевода.

И они отправились в терем. На площади две непримиримые, вооружённые до зубов группы воинов. Не будет мира между ними, не будет.

К Гардону подошёл мальчик:

– Дядя Гардой, отдайте навершие, – и протянул руку.

Гардон в нём узнал внука Аслябия Корнея.

– Бери, береги.

– Дядя Гардон, я их буду убивать, – с уверенностью сказал юнец, сказано так… что Гардон поверил, но ничего не сказал.

Для того чтобы обработать дары леса, грибы, Василиса пригласила бабушку Проску (Просковью), хоть и не совсем молода, но по хозяйству всегда помогала и давала мудрые советы. Вторая бабушка, Ефра (Ефрасинья), ведунья, знахарка, она учила премудростям врачевания, какая травка для чего, что лечит, что калечит. Когда Ефра говорила про цветочки и листочки с корешками, Млада слушала, затаив дыхание, и старалась всё запомнить, и не по-детски задавала вопросы.

Бабушка Ефра часто говорила:

– Хорошая у тебя, Василиса, дочурка растёт, сдаётся мне, будет знатной знахаркой, великой целительницей.

Проску подтверждала слова Ефры. Проску всегда спокойная, молчаливая, молва людская говорила, что она с духами общается, шептались, что прорицательница. Она последнее время спокойствие потеряла и при разговоре нет-нет да скажет:

– Времена тяжёлые наступают.

Как обычно, дети в лес собирать дары, ягода подоспела, на подходе другие грибочки, которые на засолки. Так они с утра дружной тройкой, они знали, куда идти, лес любит постоянство, сладкая малина и земляника готова лечь в корзинки. Какая малинка вкусная, а зимой, когда вьюга шумит и веселится по-своему, за дружным семейным столом с горячим отваром и малинкой это так вкусно, так что потрудиться надо.

Первак решил проверить, не подошла ли брусника, клюква, надо пройти недалече к болотцу. Куда собирать, есть. А Млада и Горошек по сладкую ягодку, приготовили большие корзинки заранее. Млада и Горошек наткнулись на малину и стали собирать, вроде ягода лёгкая, но такой тяжёлый труд. Каждую ягодку взять, чтобы не помять, кустики тонкие, гибкие, но такие упрямые, надо потрудиться, чтобы собрать… Так не спеша шла их работа. Мало собрать свою корзинку, надо отнести и аккуратно переложить, и опять идти собирать.

Млада отнесла корзинку и не спеша шла, ей показалось, что кто-то сопит, ворчит, повизгивает и как бы просит о помощи. Она залезла в глубину кустов и там увидела двух маленьких медвежат, их двое, они так усердно старались вылезти из скользкой ямы. Сопели, перебирали слабыми лапками, но скользили, яма около метра, но мокрая. Наверное, небольшой родничок годами проделал такую ямку.

Лада поставила свою корзинку, в которой ягода закрывала дно, это она, пока шла, автоматом собирала крупную ягоду. Стоит, смотрит. Да, детишки убежали от мамки, и вот что получилось. Смотрит, думает, может, где ветка завалялась, но нет.

– Ох, горюшки вы мои, я вам помогу.

Подошла к краю и поехала по мокрой траве и листве вниз.

– Ну вот, я пришла, ну-ка, малыш, давай подсажу.

И она стала поднимать малыша. Маленький, но такой тяжёлый и скользкий от грязи. Лада очень старалась, упорно посадила малыша на себя, тот на её спине довольный сопит, играется. Первого она вытолкнула, так же и второго. Она так увлеклась, что даже забыла позвать Горошка.

Лада на коленях в грязи смотрит наверх и думает, как самой выбраться. Идти по канаве, найти выход, а вдруг там ещё хуже и вдали вроде ветки колючие.

Лада оценивающе посмотрела на себя: как медвежонок, вся в грязи, руки, лицо – умора, зато малышей спасла, ой, мамка ругаться будет. Медвежата на кромке ямы смотрят на Ладу и зовут по-своему, им играться хочется. Она начала выбираться, но скользила и скатывалась вниз, раз за разом пыталась, но ничего не получалось.

Упрямства ей не занимать, грязной рукой вытирала пот и видит: к ней приближается громадная лапа с чудовищными когтями, остановилась призывно. Она посмотрела вверх, на неё смотрели, можно сказать, добрые глаза на громадной морде большой медведицы.

Лада без страха схватилась за когтистую лапу, и медведица вытащила её из канавы. Лада отпустила спасительную лапу и со вздохом:

– Ну что, доигрались? Я сейчас вам ягодку дам.

И она из лукошка достаёт ягодку и даёт медвежатам, те сели рядом и протягивают лапки: ещё, ещё.

Лада отдала последнюю ягодку:

– Всё, больше нет, много нельзя, животики будут болеть.

Те урчали и просили: дай.

– Всё, я устала, а мне ещё работать, всё, бегите к мамке, бегите.

Раздалось рычание, малыши застыли и побежали в кусты, и только треск кустов говорил о том, что удаляется очень большой зверь.

Медведица с медвежатами пришли в ягодник показать и научить малышей, но вскоре это им надоело, они затеяли игру, и результат – они свалились в яму. Мамаша видит, кушает ягоду, а одним глазом следит за малышами.

Она услышала и почувствовала запах человека, шерсть на загривке встала, она приготовилась яростно защищать малышей. В этот момент медведица страшна. Но когда она увидела эту маленькую человеческую особь, успокоилась и начала наблюдать. Она видела, как это человеческое дитя помогает её медвежатам, успокоилась.

Потом она снова почувствовала человеческий запах и увидела: из-за кустов появился ещё один ребёнок, это был Горошек.

Горошек видел голову, вернее, макушку Лады, показывающуюся из ямы, а с кем она там говорит, не видит. И вдруг… увидел громадную медведицу, от страха застыл, не шевелится, весь дрожит. Он знал из рассказов взрослых, как опасна медведица с медвежатами.

Медведица напряжённо смотрит на него, опасности нет. Горошек был в шоке, когда из ямы появился один, потом второй медвежонок и как медведица помогла Младе выбраться из ямы. После этого Млада ещё и кормила медвежат.

Три малыша в грязи, в листьях, довольные сидели рядом и уплетали ягоду, малину.

Медведица напряглась, почувствовала, что ещё кто-то приближался, рыкнула, и они скрылись в кустах.

Это Первак вышел из кустов:

– И трясёшься, это я, не бойся.

Видит Горошка.

– Горошек, ты что прячешься?

Горошек всхлипнул:

– Я не боюсь, тише, тише, там, – и показывает рукой в кусты.

А там нет никого, только ветки кустов качаются.

Первак увидел Младу, всю извазюканную в грязи, лицо чумазаное, но довольная, глаза блестят.

– Ну вы даёте, нельзя вас оставить без присмотра. Я что пришёл: пора подзаправиться и решить, что делать, пособирать ещё или сразу домой, как?

Млада развела руки:

– Устала я, братишка, пойдём домой, даже кушать не хочется.

Горошек тоже закивал:

– Домой, домой.

– Ну что, пойдём к собранной ягоде, ну а ты, Горошек, пробежись за Большим, всё мы не сможем донести, Большой нужен.

Горошек подхватился и побежал за Большим, всё озираясь по сторонам.

Расстояние неблизкое, но Горошек бежал домой за помощью, в голове громадный медведь, который смотрит не зло, но это медведь. Тем временем Первак и Млада пришли к собранной ягоде, Первак облокотился о берёзку, Млада рядом пристроилась.

Первак достал краюху хлеба, разделил пополам, дал Младе, и они не спеша жевали. Солнышко грело, ветерка нет, птички пели свои песни, и Млада положила свою головку на колени старшего брата, закрыла глазки и заснула. Первак обнял её, оберегал её сон, он очень любил свою неугомонную красивую сестрёнку.

Горошек, сильно уставший, добрался до дома и сразу к Большому:

– Пойдём, Большой, пойдём к повозке и побежим к нашим, нет, повезёшь меня, там помощь и защита нужна, там… ты большой, сильный.

Постоянно говорил, запрягая Большого, и только хотели тронуться, из дома вышла мама.

– Ты что, Горошек, такой запыханный, что торопишься… что-то случилось?

И Горошка прорвало, и он с пятого на десятое таких страстей наговорил, что у Василисы сердце защемило, она:

– Гост, Гост, беда, бежим.

Гостомысл появился в двери:

– Что случилось?

– Там медведь и дети наши.

Гостомысл схватил копьё, и они побежали в сторону ягодного поля, за ними на тележке Горошек, покрикивая на Большого.

Гостомысл прибавил хода, остальные отстали. У всех в голове медведь, как бы беды не случилось, ведь медведица с медвежатами в лесу не шутка, мало ли.

Разгорячённый Гостомысл, подгоняемый всевозможными образами в голове, выбежал на их ягодную площадку, куда собирали ягоду, увидел детей. Первак, прислонённый к берёзе, голова опущена, у него на коленях Млада вся в грязи. Сердце оборвалось, ищет глазами, где «она»?

Услышав шум и топот, Первак поднял голову, увидел вооружённого копьём отца, удивился, зачем, и прижал палец к губам:

– Тише, Млада спит.

Гостомысл опешил и тихо, крадучись, подходил к детям, оглядывая их. Присел рядом, смотрит на синее небо, редкие белые пушинки облаков, как хорошо, сидит тихо.

Вбежала Василиса, волосы распущены, тревога на лице, глаза горят. Видит: Гостомысл рядом с Перваком, Млада на коленях у Первака. Первак и Гост одновременно подняли палец к губам:

– Тихо, Млада спит.

У Василисы ноги подкосились от нервного напряжения, выступили слёзы от радости:

– ЖИВЫ, ЖИВЫ!

И она присела рядом с любимым мужем. Как хорошо. Но всё «испортил» Большой, он радостно подбежал, гремя повозкой, и облизал грязное личико Млады. Млада открыла глаза, увидела Большого, радостно обняла его, увидела маму, папу.

– Мамуля, я так тебя люблю!

И подбежала к маме, обняла. Напряжение у всех спало.

Семья в сборе, радостные улыбки на лицах. Гостомысл всё ещё в боевом режиме:

– Ну что… всё хорошо, Первак, рассказывай, что привело к такому переполоху.

– Я проверил ягоду на болоте, она ещё не поспела, и пошёл к нашим. Я увидел Горошка, стоит за кустом, какой-то взъерошенный и застывший, спросил у него: «Ты чё?» Он к губам приложил палец и рукой показывает на край поляны. Я ничего не видел, только Млада стоит ко мне спиной и кому-то машет рукой. Я удивился, но Горошек что-то тарахтел про Медведя, я не видел. Тогда я его послал за Большим, чтобы собрать наш урожай. С Младой пришли сюда, пожевали хлебца, и Млада уснула. Тут вы пришли.

Гостомысл крякнул:

– Ну теперь ты, Горошек, только не торопись, подробно, мы никуда не спешим, мы с мамой здесь.

– Ну что ты, тятя, я что, маленький? Понял я, понял. Я набрал корзинку, отнёс её, выложил и пошёл к Младе. Мне показалось странно, она с кем-то говорит, а её не видно. Я встал и её глазами ищу, осматриваю кусты, где она спряталась. Я увидел её макушку, она в яме то появится, то пропадает, ну, думаю, сейчас её испугаю, классно будет, нечего прятаться. Только хотел пойти на поляну, вижу, у ямы показалась голова и что-то тёмное маленькое, пригляделся – на маленького зверька похоже, потом появился второй, это Млада вытаскивала из ямы. Потом я увидел большое тёмное коричневое пятно, очень большое. Смотрю – на меня смотрят большие глаза, они блестят, а голова такая большущая. Я и застыл, ноги, руки не двигаются, страшно. Хотел закричать, но не могу, в голове рассказ, как страшна медведица с медвежатами, крикну, а вдруг она на Младу. Стою, у меня всё от страха отнялось. Вижу… она свою ужасную лапу с когтями к Ладе тянет, когти громадные, на солнце блестят. Я глаза закрыл от ужаса и молитву стал читать.

Горошек прижался к отцу:

– Тятя, мне и сейчас страшно, как вспомню, ведь я ничем не мог помочь Младе.

Гост прижал к себе Горошка:

– Всё, всё, мы рядом, но ты прав, страшна медведица, когда защищает медвежат. Её боятся все, я тоже боюсь, когда не вооружён.

– Тятя, я когда увидел, что Млада зацепилась за эту ужасную лапу и выбралась из ямы, всё отлегло, и главное – скованность пропала. Смотрю, она этих медвежат кормит, я совсем успокоился. А когда она ушла, меня Первак крикнул, я чуть не упал от неожиданности.

– Ну что ты, Горошек, всё хорошо, всё хорошо, мы вместе. Так, мужчин мы послушали, нам почти понятно, теперь твоя очередь, хозяюшка наша, только не торопись.

– Тятя, я искала крупную ягодку, мелкой много, а крупная вкуснее. Нашла хорошие кустики, и мне послышался жалобный плач и показалось: «Помогите, помогите», да ещё в два голоса. Пошла на голос через кусты, смотрю под ноги, я нашла горе-малышей. Они в яму упали, а выбраться не могут, все в грязи извазюканные и такие потешные. Я корзинку поставила, ищу ветку, а её нет, ходить искать не хочется, стою у краюшка ямы и думаю. Малыши меня видят и так просятся, так просятся, аж жалко. У меня из-под ног земля уходит, и я бряк – и рядом с малышами, они ко мне лезут, какие-то радостные. Я пыталась их поднять, но они такие тяжёлые и скользкие, потом они стали карабкаться по мне, и у нас получилось. Па, они такие маленькие, но такие тяжёлые, и я так устала, у самой сил нет, думаю, отдохну и попробую выбраться. Знаешь, Па, малыши наверху повизгивают, зовут, даже лапки тянут, хотят не помочь, а я не могу, устала. Идти по ручью, вдруг там хуже, отдохну и попробую. Вверх смотрю, а на меня смотрят такие болыпие-болыпие глазища. Я оторопела, а глаза такие добрые, как у нашей мамы. Я и не думала, что может быть голова такая большая. Она мне рук… нет, лапу протягивает, а там такие когти, один такой большой и красный. Я и ухватилась за них, она меня подняла, малыши ко мне лезут, радостные такие, играться хотят. В лукошке была ягода, я и покормила их. Потом они пошли, а я так устала, что заснула. Они такие хорошенькие, ласковые и добрые.

– Млада, Млада, Млада, медведица – зверь очень страшный и опасный, и это чудо, что она… помогла тебе. Надо спросить у нашей Проску. Как об этом думать, возможно, так решили боги???

Они ещё посидели, погрелись на ласковом солнышке, погрузили корзинки с ягодой на тележку и дружной семьёй пошли домой. Гост посадил Ладушку на шею, та обняла голову отца, и, не спеша идя домой, напевали песенку. К дому подошли под вечер, солнышко ещё было, но готовилось уйти на покой, на смену спешила луна, хозяйка ночи.

Василиса помыла сонную Ладу и нежно уложила её в кроватку:

– Пусть хорошие сны тебе снятся, моя милая.

На огонёк, как обычно, заглянули Проск и Ефра, и Василиса с Гостомыслом им рассказали сегодняшнее происшествие, замолкнув, ждали.

Проску ушла в себя, застыла, окаменела, это знак, что она не здесь, а с духами общается. Потом пришла в себя и уставшим, не своим голосом:

– Боги благословят к вашей семье, особенно к Ладе. Она будет спасать и лечить. Ждёт вас большая беда… но она пройдёт стороной, будет большое народное горе, затронет и вас, темно, темно. Долгая, очень долгая разлука, но Лада, Лада всех соберёт, с медведицей и медвежатами будут встречи, и не один раз. Разные будут встречи.

После этих слов Проску обессиленно опустила руки, а Василиса поднесла ей ковш водички. Проску благодарно кивнула и стала жадно пить. И все повернули головы в сторону кроватки Млады, и у каждого свои мысли, какая судьба уготована маленькой Ладушке, только боги знают.

Вечером недовольный Богдан готовился к завтрашнему дежурству, идти не хотелось, он так неплохо, очень даже неплохо утолил своё мужское эго. Фёкла такая славная и сладкая баба. После того как его отвергла Василиса и ушла к Гостомыслу, он ушёл из посёлка на вольные хлеба. Тогда вместе с ним ушёл и муженёк Фёклы. Но Велку не повезло, был жестоко ранен, тогда банда, т. е. охрана Спирида, уходила от погони, и по молчаливому приказу купца Богдан приотстал от своих, затащил раненого Велка со словами: