– Ага, давай, одобряю.
Я извлек припрятанную фляжку с коньяком, которая все эти три дня терпеливо дожидалась своего часа, и налил по стопке себе и другу.
– Ну, за здоровый образ жизни! – пошутил я. – Мы чокнулись, выпили и принялись с аппетитом есть.
– Да, жара тогда была знатная, – вспоминал я то велосипедное лето. – Я помню, ты тогда вот здесь же сидел, на этом же самом месте, но в красной футболке. Еще свежий такой. А когда вернулся, сам был цветом уже с футболку! А сзади она у тебя еще вся побелела из-за пота и солей.
– Ага, было такое! – подтвердил Саша. – А помнишь, как у нас с тобой мозги закипели, мы купили по пятилитровке воды каждый и просто вылили их себе на голову?
– Ага, еще бы!
Вечер прошел хорошо. Мы подкрепились, еще чуть выпили, повспоминали интересные истории и вдруг поняли, что мы, оказывается, еще совсем не устали.
– Слушай, – начал Саша. – А может, не будем уже палатки ставить и просто похреначим дальше?
– А сколько нам еще до твоего дома? – спросил я.
– Да километров десять всего осталось, пустяк уже! – махнул рукой он. – Ну и что, что ночью придем, так домой же! Тем более солнца нет. Вот увидишь, сейчас идти будет – одно удовольствие!
Я глянул на речку и мостик. Аксай в этот предсумеречный час превратился в благородное зеркало. Тихий, свежий, темно-зеленая рамка с укромным лесом по обоим берегам прикрывала его покой. С каждой минутой к нам незаметно приближался теплый убаюкивающий майский вечер, в котором отчасти хотелось просто забыться и уснуть. С другой стороны, действительно ведь, просто грех по такой шикарной погоде не пройтись!
– А давай! – согласился я, и мы тут же собрали снедь по рюкзакам и отправились дальше.
Саша оказался прав, и идти вечером оказалось гораздо приятнее, чем днем. Степная трава под конец мая была уже высокой, сочной, пьяняще ароматной, с обилием желтых, белых, фиолетовых и розовых цветов. Мы быстро прошли широкое поле и начали взбираться наверх по уже знакомому нам серпантинчику. В прошлый раз, когда мы гоняли здесь на великах, эти изгибы мы прозвали просто – Улиткой.
Вид с вершины Улитки на придонские низменности был суперский. Вечернее небо над степью вначале окрасилось в сиреневато-розовый, а потом местами приобрело густые фиолетовые оттенки. На фоне этого неба и цветущего шиповника произрастала колония фиолетовых колокольчиков. Я остановился и сделал пару снимков.
Вот уже второй раз выходит так, что эти места, заповедную зону под названием «Золотые горки», мы проходим без особого погружения, без сворачивания с тропинок. То она в самом начале пути, когда хочется мчать и не отвлекаться, то теперь в конце, когда уже поздно, а мы заканчиваем путь. А ведь многие люди сюда специально приезжают, чтобы только увидеть это место.
Впрочем, сегодня нам все равно повезло – небо продолжало радовать: поочередно загорались оранжевые, ярко-розовые, коралловые мазки, новые росчерки и зигзаги из облаков.
– О, Саш, гляди, а что это там такое? – показал я пальцем на темный пригорок, четко выделенный на горизонте. – Курган, что ли?
– Да, курган, наверное.
– Ну вообще, да, их же у нас целая куча, – согласился я. – Тысячи.
Как-то дома я нагуглил, что только в нашем Октябрьском районе насчитывается более тысячи памятников археологии, в основном – курганов и курганных групп. Подумать только, сколько таких вот молчунов, хранящих свои тайны, проживает по соседству с нами и имеет здесь многовековую прописку!
Под конец пути вдруг развязался язык. То ли темнота подействовала, то ли свежий заповедный воздух сказался, то ли коньяк запоздало аукнулся. Обсуждали текущий поход – чего только не было! Промокли и зажарились, плотину видели и по подвесному мосту в Кочетовской ходили, кровавый рассвет над Доном встретили и с конями на выпасе столкнулись, цапель со змеями насмотрелись и охранника на базе перепугали. А еще – гамак я свой новый протестировал, проспав в нем всю ночь под открытым небом…
Вспоминали также речушку Сухой Донец, различные диковатые участки и ерики вдоль берега Дона, которые мы проходили вброд. Саша вообще по жизни побаивается большой воды, да и мне было страшновато рухнуть вдруг в какую-нибудь коварную яму. Да еще и с рюкзаком, телефоном и фотоаппаратом в придачу. Медленно шли, осторожно, тыкая впереди палкой на каждом шагу. Но прошли же!
Или еще, бывало, в грязь куда-нибудь запирались, и кроссовки по весу становились как наковальни. Но ничего, потом выходишь на сухую дорогу, прибавляешь шагу – и комки грязи сами отпадают. Да и на душе также: мелкие страхи, переживания, сомнения – тоже все по дороге куда-то вдруг улетучиваются, как будто и не было их вовсе.
Тем не менее чем ближе мы становились к родным местам, тем больше мне к горлу подступал какой-то крупный ком. Который почему-то так и остался со мной: не отлетел, не выпал случайно по пути и не утонул в реке. И дело было вовсе не в незаконченной дипломной работе. Какая-то другая необъяснимая тяжесть ждала меня дома, которая никак не давала покоя. И она настолько контрастировала теперь с этим обновленным и легким «походным Я», что об этом было невыносимо молчать. Своими переживаниями я решил поделиться с другом.
– Саш, вот как ты думаешь, – начал я, не зная, как точнее выразить свои мысли, – если рядом с тобой есть человек хороший… и симпатия к нему вроде есть какая-то, и в целом… Но все равно чувствуешь, что как будто что-то между вами неправильно.
– Что именно неправильно? – спросил Саша.
– Ну не знаю… Когда испытываешь постоянно к человеку какую-то, что ли, жалость… И все, что делаешь, помогаешь, ты как бы делаешь отчасти из чувства жалости к нему. Ну то есть к ней… Но лучше от этого никому не становится…
Саша помолчал пару секунд, без пояснений поняв, о ком я говорю.
– Вов, тебе честно сказать, что я по этому поводу думаю, или нечестно?
– Честно, конечно.
– Я думаю, чувство жалости – это самое паршивое чувство, которое только может быть между двумя людьми. Я даже считаю, что это как паразит такой. Причем и для того, кого тебе жалко, и для жалеющего. Это не ответственность, это скорее зависимость, вот мое мнение.
Я на какое-то время затих и подумал над Сашиными словами. И ведь действительно… Безусловно, он имел в виду не сочувствие, не сострадание или что-то высокое и светлое, а именно жалость. То мелкое и низкое чувство, которое не заставляет тебя сопереживать, разделять боли и радости, испытывать единение с человеком, что делает вас обоих сильнее, а побуждает творить ровно противоположное: незаметно угнетать, унижать, ослаблять, тешить свою гордыню…
«А под этим всем кроется что? – вдруг подумал я, и меня словно осенило. – Что жалеть других – это опять жалеть самого себя».
– Может быть, с таким человеком мне стоит вообще прекратить отношения? Как ты считаешь?
Саша нахмурился.
– Слушай, ты тут решай сам. Но заметь, если ты сам сейчас это все вслух проговорил, то…
– То стоит.
Где-то за час мы выболтались так, что до самого дома в запасе у каждого не осталось ни слова. Ночь опустилась такая, что хоть глаз выколи. Плечи и спина ныли, а тело требовало скорее принять горизонтальное положение. Но все это ощущалось словно фоном, и идти все равно было гораздо легче, чем даже в самые сложные отрезки похода.
В Сашин родительский дом мы вернулись около полуночи. Его мать еще не спала, ждала нас. Она с любопытством расспросила обо всех подробностях похода и перед сном напоила нас чаем с медом и сладостями. Едва коснувшись подушки, я сразу же уснул.
Велосипед и любовь
Заноза
Поступив на факультет лингвистики и журналистики экономического университета, я попал в настоящий цветник. Если последние два класса школы запомнились лишь унылыми балбесами мужского пола, на каждой перемене дымящими за углом, то после них я вдруг погрузился в сказочное царство красивых, умных и обаятельных девушек. Одна краше другой: стройные, длинноволосые, яркие! И при этом начитанные, хорошо знающие английский язык, все отличницы ЕГЭ. На всем потоке кроме меня парней на бюджет поступило всего двое. И то один быстро куда-то перевелся (наверное, не выдержал), поэтому нам с еще одним счастливчиком по имени Ваня было из кого выбирать: десятка два хороших вариантов, а то и больше.
Пожалуй, из всех моих многочисленных родственников мое уникальное положение в студенческие годы хорошо понимал только дед, сам когда-то выучившийся на филолога и много чего повидавший на своем веку. Когда я приезжал на дачу, он непременно задавал мне один и тот же вопрос:
– Вовка, ну ты скажи деду по секрету, – на этом месте он начинал ехидно подмигивать, словно старый хитрый лис, – заноза уже есть у тебя, а? Заноза?
Обычно я стеснялся таких вопросов и отвечал, что занозы никакой у меня нет вовсе, или отшучивался. Но «заноза», конечно, была.
Как-то раз на первом курсе я зашел в крупный зал, где у нас должна была проходить лекция для всего факультета. Ожидая застать в нем целую стаю галдящих, словно чайки, студенток, я увидел лишь пустые парты и только парочку девочек-подружек из группы переводчиков, которые тихонько болтали о чем-то своем.
– Извините, а здесь философия будет, я ведь правильно попал? – спросил я у них.
Одна из девушек повернулась ко мне и начала что-то отвечать о том, что занятие будет здесь, но часть группы по какой-то причине задерживается. Но полностью смысла ее слов я так и не осознал.
Эта девушка меня поразила: миловидное лицо, как-то интересно и по-кошачьи подведенные тушью глаза, строгий и одновременно просверливающий тебя насквозь взгляд, нежный, грудной и женственный голос, да с такой трогающей за душу картавинкой, что… Что в то же самое мгновение я почувствовал, как внутри у меня произошло что-то совершенно непонятное и до ужаса страшное. Я промямлил какую-то благодарность ей в ответ и поспешил отсесть от нее и от ее подруги как можно дальше, за первые парты.
В последующие дни я везде между делом старался высматривать эту девушку: в коридорах, на лестнице, в учебных классах, на кафедрах. Но, на удивление, почему-то среди своих одногруппниц она мне никак не попадалась. Буквально все встречались, кроме нее! Даже на совместных парах, на которых присутствовал весь курс, ее почему-то не было. Осложнялось все тем, что ни имени, ни фамилии этой девушки я не знал.