колышутся от скачущих апачей,
и дикая коза предзимней красоты
сигает весело и скачет,
скорей, скорей, смотри – к тебе, Сезанн!
и солнце в небе к нам плывёт как жареный сазан.
«Бурёнки, беспризорницы, нет пользы в огурцах!..»
Бурёнки, беспризорницы, нет пользы в огурцах!
Вприпрыг хромаю Северьян Бурьянычем в сердцах, —
эх, Северьян, «в оркестре первый козопас»,
улыбка виноватая, косматое лицо,
ты где теперь, сутулый старый контрабас,
и там бубнишь о чём с похмельной хрипотцой?
Дурёхи волоокие гурьбой бегут в кусты,
я розгой не свистал и не крутил хвосты,
и выбирал пастушеское слово,
в глаголах сторонясь чрезмерной простоты,
и, всё-таки, одна в претензии корова.
Гонимая, она вдруг прыгнула как язь,
огромная, на воздухе вся извиясь,
с оглядкой долгой в человеческой обиде,
красноречивее обиды я не видел.
Как я посмел, к ней с хворостиною, с угрозой,
и разве не признал среди коров чужих дворов —
её, соседскую корову Розу,
достойнейшую из коров.
Она же по-соседски с телёнком приходила,
о новый сруб слегка чесала свой крестец,
под окнами в ромашках приятельно бродила,
слизнула мыло с рукомойника как леденец,
зато лепёшки оставляла в меру, —
смотрите же, подруги, на козла и лицемера,
не человек, а просто страшный крокодил,
я и хозяину скажу, чтоб мимо не ходил!
Я говорю ей, как сказал бы Северьян: «Простите, Роза,
я озверел маленько от труда и прозы,
и в коллективе Вас я не узнал немножко,
но я Вас очень-очень, Роза, уважаю,
не хочете ли, Роза, Вы картошки,
мы нынче, Роза, тоже с урожаем.»
«Честный ангел местного ваянья…»
Честный ангел местного ваянья
по улыбке белым камнем скован,
от улыбки этой расстоянье
семь шагов землёю
до кладбища городского.
Проходила мимо здешняя корова,
простодушно морду протянула,
тёплым духом молока сырого
прямо в ноздри ангелу дохнула.
Задрожал он в квантовом мерцанье,
и как будто принял он решенье
в одиночестве исполнить обещанье —
в трубы вострубить о воскрешенье.
«Снег – это что-то неземное…»
Снег – это что-то неземное,
ему не место на земле,
где мы живём шпана шпаною,
всегда измазаны в золе.
Он здесь не нужен, пусть вернётся,
вверх развернётся налету,
ведь если ляжет он, придётся
всё говорить начистоту.
А мы кто бес, кто безобразник,
у нас слетает скверна с губ,
мы ангелам испортим праздник
пахучей рванью наших шуб.
Послушай, снег, ещё не поздно,
пока не рухнул на жнивьё —
останови над нами воздух,
зачем падение твоё!
Но снег не слышит, снег не слышит
заклятий наших дребедень,
идёт, вселенную колышет,
и завтра будет новый день.
«Быть может, в лозняке живущий воздух…»
Быть может, в лозняке живущий воздух
сам по себе живёт, отдельно,
кустарные там выдувает звёзды,
и выходной имеет в понедельник.