– Ну, если тебе нужен диакон, логично было бы поискать его в местной церкви, – предложил Борка. – Она совсем новая, но очень красивая, деревянная. И у неё не купола, а шатры.
– И у меня тоже деревянная церковь с шатром вместо купола, а ещё с гульбищем! – похвастал я.
– Эта без, – улыбнулся Борка. – Но тебе определённо стоит взглянуть!
Кикиморовка очень гордится тем, что её, наконец, достроили.
Он во всей красе описал мне высокий храм с двумя башнями – пасторской и колокольной, и с двумя арками, ведущими из притвора в зал на пятьсот человек. Но, при всём своём величии и пышном убранстве, эта церковь была пуста, священнослужителей в ней на тот момент не было, как и прихожан. Даже свечи нигде не горели, а только лампады. Лишь две женщины средних лет за прилавком в притворе, дожидаясь покупателей, тихо разговаривали друг с другом.
– Как жалко девушку, у неё, говорят, сын маленький дома остался, – вздыхала одна. – Вышла-то, всего на минутку, и такое несчастье!
– Да, эти водители тут, не смотрят, куда летят! – кивала другая. – Слава Богу, жива хоть осталась!
– А малыш-то, как теперь? С кем?
– Да, чай, с прабабкой он, дедам его некогда, иль неохота.
– Это с той самой, что ль, Дарьей-то, с Дружного?
– С ней, прости Господи! Ох, беда…
Я вспомнил, что Крепцов упоминал какую-то бабу Дашу из квартала Дружного. К ней, вроде, и собирался. И, если она на селе так известна, Борка наверняка должен знать, где она живёт.
– О какой это Дарье они говорят? – поинтересовался я. – Не о той, что слывёт «святой» на селе?
– Да, идёт о ней такой слух, – ответил Борка. – Внучка её вчера под машину попала. И хорошо ещё, что водитель не струсил, в больницу её отвёз. Эти его осуждают, не зная подробностей происшествия. А если б промедлил он или скрылся, остался бы сейчас сиротой правнук у бабы Даши.
Он описал мне этого мальчугана, и я вдруг увидел его, играющим с двумя половинками мыльницы, сидя в ванне с густой белой пеной. Для трёхлетнего мальчика это были два корабля, один из которых решительно шёл на таран другого.
– Где это? – спросил я, не зная, куда заглянул.
– В ванной, – деловито ответил Борка, будто я сам этого не понял, а потом рассмеялся и пояснил. – Дома у бабы Даши. Она немного чудная, скупая и уже со старческими звоночками, но с правнуком нянчится от души. И, надо сказать, одна из немногих, готова прийти на помощь. Непросто приходится этой старушке, с её склонностью к преувеличению. Тем более, тут и без всяких преувеличений, жизнь далеко не мёд. Вот она и мнит себя мученицей, а всех в округе. – бандитами и обманщиками.
– В чём же её мучения? – полюбопытствовал я.
– Да хотя бы и в том, что живёт она среди пьяниц и лодырей, постоянно видит в квартале их драки, слышит брань и смех под окном, – объяснил Борка. – Одно это делает её мученицей! Как не страдать человеку, который во всём лучше окружающих, и сам это хорошо понимает?
Оставив малыша в ванной, мы с Боркой принялись рассматривать небольшую прихожую, соединявшую кухню и зал. Там не было ни одного свободного от угла, всюду стояли какие-то доски, плинтуса и гардины, торшеры, трости, вешалки и зонты, даже чья-то хоккейная клюшка… На облезлых радиаторных батареях сушились разные тряпочки, тапочки и носки. Пол был грязный, с закопченного потолка, покрытого пятнами, свисали паучьи сети, правда, под ними в углах блестели новенькие иконы в красивых рамочках. А на стене единственной комнаты, между полом и потолком красовался ковёр, пускай и пыльный, но дорогой, с ещё различимым на нём рисунком. Окна с двойными деревянными рамами едва пропускали свет, понятно, что не нужны были и занавески. Зато на подоконниках цвели фиалки и маргаритки, на пыльных полках серванта стояли маленькие иконки, лежали крестики и кулоны с ликами различных святых. Посреди комнаты был стол с вазочкой, полной конфет и печенья. Рядом с ней лежала раскрытая Библия, которую увлечённо листала лапой и мордочкой грязная рыжая кошка.
– Странная обстановка, – отметил я. – Если она приглашает гостей, можно было бы и прибраться.
– У них это не принято, – пояснил Борка. – В Кикиморовке не придают значения таким мелочам, они делают только необходимую работу по дому. Например, моют тарелки, когда оказывается, что чистых уже не осталось. А во дворах прибираются только когда губернаторы ездят. В обычные дни у всех здесь есть дела поважнее – и у Фёдора с его соседом, и у деда Руслана, и у других… А у бабы Даши – тем более! Ведь её почти не бывает дома, она же посещает больных и никому не отказывает. Думаю, ей самой сложно окна помыть, и гардины повесить со шторами, дотянуться до паучьих сетей в углах или управиться с кошкой, которая не любит водные процедуры. А попросить о таком кого, сам понимаешь, ей совестно. Да болеют её соседки часто, и правнуки тоже у них болеют.
– Не удивительно, – тихо произнёс я. – Как бы у неё самой не заболел теперь правнук.
В дверь квартиры кто-то постучал и с кухни в прихожую вышла, шаркая дырявыми тапочками, очень тучная, невысокая женщина, лет восьмидесяти на вид. На ней был выцветший тряпичный халат и маленькая косынка в серый горошек, прикрывавшая только затылок. Спереди и по бокам из-под этой косынки торчали светло-фиолетовые пряди завитых волос.
– Кто стучится? Валь, ты? – спросила она через дверь.
– Это из церкви, мы, бабуль! Иоанн и Евгений, – ответил уже знакомый мне голос Ивана Крепцова. – Ваши-то, уж собрались?
– Да нет пока никого, у меня тут дитё уделалось, – прохрипела им через дверь старушка. – Я его в ванну прямо с одёжами и замочила. А то, вода дорогая, а я не богатая, чтоб отдельную ванну для стирки ещё набирать, и времени нет отстирывать их по очереди.
– А ребёнка Вы тоже с порошком замочили? – удивился Иван.
– Я вам не богачка, таким дорогим порошком стирать! – ответила из-за двери хозяйка. – С мылом отстирается и то, и другое.
– Мы на улице подождём, – сказал Евгений, и кивнул диакону. – Ты говорил, обсудить со мной хочешь что-то. Вот, Бог и дал времени на беседу.
Они вышли к подъезду, и я перестал их слышать. Моё мысленное виденье и слух всё ещё оставались в квартире у бабы Даши, которую Борка мне во всех подробностях описал.
– Борка, что во дворе её дома? – спросил я своего проводника.
– Не пытайся охватить мысленным взором весь двор, – подсказал он мне. – Какой ты ещё неопытный, Судный! Вообрази хотя бы вот эту скамейку, из треснувших от времени, ни разу не крашеных досок, с наростами трутовика по краям. Она стоит у подъезда бабы Даши, в тени большой вишни, которая вся, точно новогодняя ёлка. Пивные бутылки и банки блестят на солнышке, нанизанные на нижних ветках. В щелях сиденья под вишней белеют фильтры от сигаретных окурков, жильцы много лет уже забивают ими щели в этой скамье, потому что урны при ней нет, и никогда не было.
Я очень ясно представил себе эту скамейку и вишню, под сенью которой укрылись от солнцепёка двое молодых мужчин. Один, с короткой стрижкой, был гладко выбрит, его тёмно-русые волосы отливали на свету, точно бронза, а глаза болотного цвета, полны были грусти и теплоты. На нём был подрясник с орарем через плечо, поэтому я безошибочно признал в нём диакона. Второй, рыжий, с серо-голубыми глазами, стоял напротив него в чёрной рясе, с наперсным крестом на длинной посеребрённой цепи. У него уже была отпущена борода, правда ещё не отросла, и лишь слегка обрамляла скулы и подбородок.
– О чём ты хотел мне сказать? – спросил он диакона.
– Я нужен при храме в Судном, – припомнил Иван. – Отец Николай, мой приёмный отец, переехал туда. Они с матушкой очень просили меня приехать. Я обещал, что спрошу твоего благословения.
– Бог благословит, поезжай, – ответил Евгений.
Он собирался добавить что-то ещё, но тут из-за угла дома к подъезду вышли трое сутуловатых парней. Один был лысый, в рваной футболке и спортивных штанах, другой с оголённым торсом, в кепке, в шортах и шлёпанцах на босу ногу. А третий, в джинсах, в майке и в расстёгнутой олимпийке, с накинутым на голову растянутым капюшоном, и с сигаретой за ухом.
– Глянь, Серый! – кивнул лысому тот, что был наполовину раздет, указав на мужчин в церковных одеждах. – Во вырядились, клоуны! Этот в шарфе, тот вообще в шторах каких-то. Ролевики, что ли?
Похоже, этому храбрецу никогда не доводилось видеть священников в облачении. Взглянув ненадолго его глазами, я понял, что он и сейчас едва видит этих людей, и что на них надето, разобрать просто не в состоянии. Я почуял неладное, когда эти парни подошли к иерею и дьякону.
– Борка, отвлеки их, окликни с какого-нибудь окна! – попросил я приятеля.
– Я бы рад, – отозвался он с не меньшей тревогой. – Но мы с тобой тут не хозяева.
– Это же твой район! – не унимался я.
– А двор-то, не мой, – напомнил мне Борка. – Кикиморовкин!
Пока мы с ним препирались, у подъезда уже почти завязалась драка. Паренек с голым торсом, в задирку толкнул рыжеволосого иерея в плечо, и ухватил за наперсный крест.
– Серебро что ли? – усмехнулся он. – Нормальный такой крестик, не хилый! И цепка так, ничего.
Диакон встал со скамейки, чтобы вступиться, но двое других парней тут же оттащили его самого, увлекая за угол. Один из них, неспешно курил сигарету и ухмылялся, а второй, замашками рук в лицо, провоцировал диакона помериться силой. Тот лишь ловил его за руки, закрываясь.
– Чего ты, как баба, – смеялся парень. – Трусишь, а? Ты мужик, или нет?
– Мужики так не ходят, – ухмылялся его друг с сигаретой. – Гляди, у него шарф! Бабушка вышивала?
– Мы вас не трогали, – ответил на это Иван. – Идите с Богом, какие проблемы?