– Кого это?
– Ну, жены и меня. Или что, мы все разные?
– Ничего вы не разные. Разные только до первого раза, а там все едины.
Их разговор прервал звонок телефона. Нина подняла трубку.
– Нина, Филипп там? Дай ему трубку, – услышала она голос с небольшой скороговоркой начальника цеха Хлопотушкина.
Нина, сказав: – Тут, – протянула мастеру трубку.
– Слушай, Филя, завтра дай кого-нибудь в бригаду Миши Холодцова на картошку.
– Так кого ж я дам? У меня и так в каждом цехе по одному человеку снято, кто на картошку, кто на пахату, кто на ремонт скотных дворов, – проговорил не дольный таким решением начальника Филиппов.
– Ну не знаю. Не могу же последних слесарей отдать в колхоз. Третий стоит?
– Только что остановили.
– Вот и пошли кого-нибудь из него.
– А завтра как? Не, ну Михалыч, это ж грабёж!
– Слушай, Филиппов, ещё слово скажешь, я тебя знаешь, куда направлю?
– Догадываюсь…
– Вот-вот, к нему на собеседование, на осознание насущного момента. Партия сказала, Родион Саныч ответил – есть! Если никого не найдёшь, поедешь сам. Понял?
Разговор уже приобретал серьёзный оборот, и последние слова надо понимать, как приказ. Тут уж не о производстве должна душа болеть, а о колхозе. И Хлопотушкин его выразил жестко. Сельхоз работы генеральный директор держал под своим непосредственным контролем. Не увильнёшь.
– Понял, Виктор Михайлович. Сейчас подумаю.
– Ну, думай. Чтоб завтра к восьми ноль-ноль человек был на площади перед Поссоветом. Там найдёт Холодцова и пускай вливается в его бригаду. С собой пусть не забудет «тормозок», а то голодным останется, и ведро.
– Понял.
– Я бы так не настаивал и сам ни за что не отдал бы человека, но заболела Валентина Козловская. Сердце прихватило. Подгузин звонит, говорит: с твоёго цеха, вот и ищи замену. Так что выручай. Пусть кто-то из твоей смены постоит за честь цеха, – мрачно пошутил Хлопотушкин и отключился.
– Понял… – произнёс Филипп и передал трубку Нине.
– Что, в колхоз? – спросила она, кладя её на аппарат.
Мастер вскинул на неё взгляд. Спросил:
– Поедешь?
– Да хоть счаз!
Он дёрнул в усмешке головой.
– Ты у меня, как пожарная машина – на любой пожар готова.
– А почему бы нет. Вольный воздух, погода, как на Черноморском курорте… Перебирай картошечку в буртах, сортируй, нарезай… милое дело. Мечта. Может там, какого колхозничка на часок найду…
Филипп опять усмехнулся.
– Не-ет. Ты мне тут нужна. Печь без тебя скучать будет, я.
– Ну, раз так, я остаюсь. Мне без тебя тоже скучно будет.
– Тогда после работы, сходишь к Маше домой и передашь ей распоряжение начальника цеха. В бригаду Холодца. И пусть с собой не забудет прихватить что-нибудь покушать. Кормёшка там за свой счёт.
– А почему я? – с деланным удивлением спросила Нина.
– А кто? Я?
– А почему бы нет? По горячим-то следам, пока муженька дома нет, и заглянул бы.
Филипп, глядя продолжительно на женщину, покачал головой.
– Э, нет. Зачем рисковать и девушку в неловкость вводить? Мы ж с понятием, – подмигнул собеседнице.
– Ладно, схожу, – пообещала Нина, и спросила: – Что мне за это будет?..
Филипп, закинув руки за голову, потянулся. Позевнул с ленцой.
– А что будет? Плата одна: у вас со мной – у меня с вами. Пошли.
И, выходя из пультовой, он сказал ей:
– Когда будешь убираться у печи, уберись в той комнате. А то как-то неуютно в ней с дамой встречаться.
– Ага, счаззз… У тебя теперь есть, кому там прибираться.
– Её не будет и не известно сколько. Неужто тебе самой-то не противно?
– Ланна, уговорил. Ох, умеешь ты нашего брата уговаривать.
Он поправил:
– Сестёр, – и направился к уличному выходу. Она к печному.
Так было безопаснее и менее подозрительно. Вышли порознь, и сбежались за глазами. Тем более в цехе никого, кроме Палыча, да и тот стучал кувалдочкой где-то в приямке, проверяя пустоту трубопроводов. Опорожнились ли они после остановки цеха?..
5
Маша с работы не шла – бежала. Казалось, её ноги уносили не от грязи и от цеховой и заводской пыли, а от скверны. На территории ДСЗ после дождей даже грязь непролазная безобиднее, поскольку в ней измазывались лишь ноги, и даже не они сами, а обувь, резиновые сапожки. Каким бы слоем она не налипала и как бы глубоко она не засасывала, её тут же смоешь при входе в цех под той же лестницей мрачного коридора, под краном с водой. А пыль, какой бы въедливой и удушливой не была, она стряхивалась, откашливалась. Тут же всё тело, казалось, измазано, оплёвано, поругано. Словно на него накинули вторую кожу в коростах со струпными язвами.